— Михалыч! Не жирно ли? На ширмачка червонец заработал? А я при своих остался? А ну, гони пятерик назад! Тогда будет поровну и по справедливости.

— Ты костюм свой забрал? Забрал. Деньги я вернул свои? Свои! Какой я тебе пятерик должен? Раскинь мозгами?

— Так тебе же Маня червонец отвалила! За красивые глаза? И я еще свои брюки тебе оставляю. Почти новые, только немного Жулька порвала. А так Маня зашьет и сам носить будешь!

— Нужны мне твои брюки, как козе баян. Забирай свою рвань и катись отсюда! А то по шее получишь!

— Ах ты, куркуль старый! Ты на кого хвост поднимаешь? На Саню Хоря?! Я тебе сейчас покажу, где раки зимуют!

Видя, что скандал вот-вот перерастет в драку и что пятерку Михалыч Хорю ни за что не отдаст, а тот без денег и надежды на опохмелку ни за какие коврижки дом не покинет, Маруся задумалась. Потом она подскочила к спорщикам, запихнула Саньке в нагрудный карман пиджака пятирублевую купюру и вытолкала его на улицу.

Растроганный таким поступком, Хорев переложил деньги в карман брюк, снял с себя пиджак и протянул девушке:

— Возьми, Мань, пиджачок! Почти новый! Что я, нищий, что ли, даром с тебя деньги брать.

— Не даром, Саня. Собаку-то я отвязала. Ты без брюк остался. А пиджак мне не нужен, — ответила Фартовая.

— А мне нужен! Я возьму! — послышался голос дяди Васи. Из дверей высунулась длинная рука, которая сграбастала пиджачок и тут же скрылась обратно.

— Ладно! Черт с вами! Разбирайтесь сами, кто кому должен. А я погнал! — махнул рукой Санька и зашагал по мокрой дороге, обходя большие лужи, чтобы не забрызгать хромовые сапоги.

Дождь кончился. На голубом небосводе коромыслом повисла разноцветная радуга. Опять светило яркое солнце. Растения благоухали чудными запахами и свежестью. Во влажных кронах повеселевших деревьев весело щебетали птицы. В воздухе пахло озоном. Дышалось легко и свободно. Жизнь продолжалась.

К обеду подсохло. Маруся подвела брови, мазнула губы яркой красной помадой, натянула шелковые чулки.

Василий Михайлович заметил это и спросил:

— Зачем это ты причепурилась, Маруся? На свидание собралась, что ли?

— Нет, Михальи, не на свидание. Надело иду. Маленьких детей буду воровать.

— Ты что, Маша, рехнулась?! Какие дети? Тебе здесь не Америка! Брось это дело! Не бери грех на душу! Ты что же это, выкуп за ребятишек будешь требовать?

— Выкуп мне родители добровольно заплатят. С грудничками ничего плохого не случится.

— С грудничками?! Мария! Ты совсем совесть потеряла? С ума сошла?!

— Не бери в голову, дядя Вася, все будет нормалек, — закончила разговор квартирантка. Она надела за занавеской цветастое платье, обула белые босоножки, а затем вышла из дома, помахивая дамской сумочкой, и направилась в сторону Крытого рынка.

Обескураженный Михайлов удрученно покачал маленькой плешивой головой, взял в сенях мотыгу и заковылял полоть огород.

А Маруся Ляхова пришла к продовольственному магазину и стала прогуливаться около центрального входа туда-сюда, как будто явилась на свидание и поджидает своего воздыхателя.

Но вместо кавалера к магазину подошла молодая, хорошо одетая женщина, она катила детскую коляску с младенцем. Тащить ее по ступенькам к входным дверям было неудобно, да к тому же продавцы лаялись на мам: «Тут вам не парк культуры и не аллея! Можно «транспорт» и на улице оставлять!» Посетительница так и сделала: оставила коляску с малышом около входа, а сама забежала в торговую точку на пять минуток купить хлеба и молока.

Этих минут Фартовой было вполне достаточно, чтобы подойти к коляске и укатить ее за угол магазина, а потом как ни в чем не бывало вернуться обратно. Она с невинным видом продолжала дефилировать у входа. Мать ребенка через некоторое время вышла из магазина и, не увидев коляски в том месте, где она ее оставила, пришла в ужас. Едва не падая в обморок, молодая мамаша, естественно, в первую очередь дрожащим от волнения голосом обратилась к Марусе:

— Девушка! Вы не видели, тут коляска с ребенком стояла?

— Видела. Ее какая-то цыганка укатила... Только что!

— Куда укатила?! Боже мой! Что делать?! — запричитала насмерть перепуганная молодая мама.

— Подождите здесь. Я сейчас! — сказала Маруся, забежала за угол и, выждав две минуты, прикатила коляску с «похищенным» младенцем прямо в руки счастливой матери. — Я задержала цыганку, но та вырвалась и убежала.

Молодая мать не знала, как отблагодарить смелую девушку, совершившую благородный поступок.

— Что я могу для вас сделать?

Маруся скромно молчала, переминаясь с ноги на ногу. Еще не отошедшая от шока беспечная мама вытащила из сумки кошелек с деньгами и отдала его спасительнице своего чада, которое безмятежно спало в коляске и дудолило соску. Родительница заторопилась домой, а Маруся тоже отправилась на свою квартиру. По пути естественное женское любопытство потребовало проверить кошелек. Маруся открыла его и насчитала шестьдесят семь рублей — по тем временам деньги немалые, месячная зарплата продавца или парикмахера, — что принесло ей большое удовлетворение.

Вышеописанный своеобразный способ киднепинга Маруся проворачивала неоднократно в разных городах Советского Союза и ни разу не прокололась. Иные мамаши расплачивались с самозваным детективом в юбке наличными на месте, а другие приглашали героиню к себе в гости, поили кофе и дарили золотые вещи: кольца, серьги и браслеты. В милицию потерпевшие о краже своих детей неизвестными цыганками никогда не заявляли. Во-первых, они считали виноватыми себя, так как понимали, что оставлять малышей без присмотра никак нельзя. Во-вторых, знали и то, что след похитительниц давно простыл и искать ветра в поде наша доблестная милиция никогда не будет. Ребенок на месте, а что еще надо? У сыщиков и следователей есть другие дела, поважней, с реальными преступниками, а не с мифическими женщинами цыганской национальности. И наконец, в-третьих, единственная свидетельница-спасительница своего адреса почему-то не оставляла, а пострадавшие в суматохе забывали про него спросить. Опознавать цыганочку, ворующую грудничков, некому, а значит, заводить дело и вешать себе на шею «глухаря» милиция не станет.

Маруся, придя домой, застала, к своему неудовольствию, за столом Василия Михайловича и Саню Хоря в изрядном подпитии. На столе стояла пустая водочная бутылка, а собутыльники выясняли, кому принадлежит пиджак от костюма.

— Пиджак мой. Ты мне за него не заплатил! — заплетающимся языком заявил Хорь. — Я его забираю.

Саня взял висевший на гвозде пиджак, но Михалыч, со словами: «Тебе Маруся за него заплатила! Ты сам его нам вернул», — вырвал вещь из рук гостя.

Но не тут-то было! Хорь схватил рукав и с силой потащил к себе. Не совсем новая ткань не выдержала, раздался треск, рукав оторвался и оказался в руках Сани, который не удержался и вместе с оторванным рукавом грохнулся на пол под ноги пришедшей Ляховой.

Итак, пиджак был поделен между двумя претендентами на имущество, пусть и не в равных долях, поэтому Маруся выпроводила пьяного Хоря за дверь, а хозяина уложила спать.

Наутро, едва продрав глаза, жестоко страдая с похмелья, хозяин выпил стакан холодной воды и поинтересовался у своей квартирантки:

— Маруся, а где же ребятенок?

— Какой ребятенок?

— Ну, так ты же пошла, чтобы ребенка где-то выкрасть? — икнув, спросил Василий Михайлович.

— Так я и выкрала.

— А почему я его не вижу?

— Потому что ребенка я вернула матери.

— А зачем же ты тогда его воровала? — спросил дядя Вася, непонимающе разводя руками.

— Затем и воровала, чтобы потом вернуть.

— Что-то ты мудришь, девочка! Или я ничего не соображаю.

— Тут и понимать нечего! Просто я краду маленьких детей, потом возвращаю их родителям, которые сами платят мне хорошие бабки или дарят клевые шмотки.

— Ну, ты и прохиндейка, Маруся! Я такой еще не встречал! На этом разговор о киднепинге по-ляховски был закончен. Провернув за две недели еще несколько дел в Саратове, Ляхова тепло попрощалась с Михайловым, поблагодарила его за гостеприимство и поездом уехала в Ростов. Воры всех мастей и блатной мир ласково называли этот город «папой». Там находило пристанище ворье со всей страны, и там вовсю махровым цветом расцветала преступность. Маруся Фартовая попала в свою стихию. На блатхату она идти не захотела и устроилась в гостиницу.