Дела закрутились. Павел уехал на неделю в Северодвинск. Сергеич не подвел, выяснил через своих бывших коллег все, что можно и нельзя. Дмитрий устроился прорабом на одном из участков приятеля отца. Отец быстро забывал обиды и огорчения, которые часто подбрасывал ему Дмитрий, так было и в этот раз. В Управлении ему выписали аванс — как специалист, он пришелся ко двору, одним росчерком переписав на себя наполовину разворованный строительный участок, так что аванс, получалось, ему дали не за красивые глаза. Купив отцу с «первой получки» бутылку марочного коньяка, Дмитрий получил прощение и «отпущение грехов» с полным примирением. Теперь уже отец, дегустируя молдавский «Аист» и не прекращая курить, обещал ему:
— Да я этих сук порву, как тузик грелку. Они у меня запомнят бывшего спецпереселенца по статье 58 часть 10, они у меня узнают, на что способен штрафбатовец, я еще не все зубы потерял и кадык кой-кому перегрызть сумею...
Все это Дмитрий слышал множество раз в хмельных срывах отца, но понимал, что в такую минуту тот действительно способен на подобный выверт и выполнить свою угрозу может вполне легко, как старый матерый волк. Его еще мощные, татуированные мудреными, сорокалетней давности рисунками плечи напрягались литыми буграми мышц при каждом эмоциональном выкрике.
— Я им не фраер, будут, сявки, знать в следующий раз, на ком свои зубы точить. — Он уже воспринимал все будто происходящее с ним самим. Дмитрий смотрел, улыбаясь, на отца и думал: «Еще крепок казак Тарас Бульба в свои неполные шестьдесят лет». — Я им покажу кузькину мать, как обещал Никита с трибуны ООН. — Отец тут же перескочил на другую тему и продолжал ее развивать: — А я ведь тогда, как реабилитированный и уже журналист, был принят в штат пресс-центра Никиты Сергеича Хрущева, да... Был в обойме, так сказать, доклады делал. Только он «гадил» на все наши доклады. Прочтет строчки три-четыре, а потом его несет неизвестно куда. Непредсказуемый был, зараза, — тем и хорош, подлец этакий, — блаженно закатывал отец глаза. — Я им экспромт выдал, после того как Никиту сняли:
Удивили всю Европу,
Показали простоту.
Десять лет лизали жопу,
Оказалось, что не ту...
После него меня и поперли при Брежневе, но, правда, без последствий, мужик-то он был незлопамятный.
А Дмитрий слушал и думал в это время, как бы побыстрей слинять от отца на тринадцатый этаж в жаркие объятия Кармен. А тот и не догадывался о двойной жизни своего «блудного сына». Наконец прикончив поллитровку и бросив ее в мусорное ведро, как всегда изрек:
— А что же ты ведерочко опять забываешь вынести?
— Да вот ждал последней лепты. — И, подхватив ведро, ринулся к мусоропроводу на выход.
— Ну-ну, — одобрительно проводил его отец недоуменным взглядом.
Кармен ждала его, и ее совсем не удивило, что он, запыхавшись, ввалился к ней «в гости», в шлепанцах и с пустым пластмассовым ведром.
— У меня для тебя ужин стынет, — упрекнула она.
— Извини, ну никак не мог оторваться раньше.
— Быстро иди мой руки и садись за стол, будем ужинать. Я без тебя не хотела, — улыбнулась Кармен.
Им было хорошо и уютно вдвоем за столом на чужой кухне, и даже казалось, что они уже семья и это их дом, и было радостно им за немудреным ужином, и позже, в огромной, просто великолепной постели Павла, они были абсолютно счастливы.
Рано утром Дмитрий тихо вышел из квартиры, оставив сладко спящую и чему-то улыбающуюся во сне Кармен. Дома нашел так же крепко спящего отца в носках и брюках с подтяжками поверх майки. Он громко храпел на своей неразобранной постели. Рядом на столе стояла новая ополовиненная бутылка его любимого коньяка, в пепельнице высилась гора окурков.
Выйдя из квартиры, Дмитрий встретил у лифта Сергеича, тот всегда выходил курить в подъезд, «на свежий воздух», как каламбурил он.
— Здравствуй, Дима. — И без перехода: — Дела твои хреновые...
— А я уже работаю, Александр Сергеевич.
— Да не в работе тут дело, хотя и вовремя ты запрыгнул на подножку трамвая. С твоей Кармен сложности, и довольно большие. Расшевелил ты «осиное гнездо», будь оно неладно...
— А что случилось?
— А то и случилось, что ищут ее везде, и по своим каналам тоже. Представляешь, в какое положение ты меня поставил? Ведь я знаю, где она, и не могу сказать!.. Занимаюсь, по сути, укрывательством.
— Ну, во-первых, — разозлился Дмитрий, — она не преступница, а во-вторых — евреев во время войны тоже укрывали, но только под страхом расстрела или номера в Дахау, так что мы квиты!
— Так-то оно так, но может, ей куда-нибудь переехать?
— Куда? Может, к вам на дачу в Малаховку?
— Нет, нет, что ты, нельзя ко мне на дачу, там же Татьяна с Катенькой сейчас готовят дом к зиме...
— Ну, раз нельзя, то до приезда Павла поживет в его квартире, как он и решил. Кстати, он сказал, что у вас голова — «дом советов» и вы можете что-нибудь придумать для нас.
— Видишь ли, Дима, я уже придумал, куда ее переправить, и это единственный для нее выход, чтобы отделаться от этих «доберманов».
— Ну и куда?
— Как ты помнишь, Дима, у Кармен по матери была чистокровная испанская линия, ее, кажется, вывезли в 1939 году. Кто был ее отец — республиканец или франкист, теперь не имеет никакого значения. В конце концов, генерал Франко примирил всех, а тогда детей увозили без особого разбора, и тех, и других — так сказать в рамках «института» заложников... Так вот, воспитывались они с братом в интернациональном детском доме. Брат ее был осужден в четырнадцать лет якобы за воровство продуктов из детдомовской столовой в конце войны или сразу после нее. Но, я думаю, скорее всего, мальчик много знал лишнего и не по возрасту был умен и строптив. В общем, из колонии попал в лагерь, а там растворился, как кусочек сахара в котле кипятка, — к сожалению, на свободу он не вышел. А сестра об этом, конечно, ничего не знала и окончила десять классов в детдоме, затем техникум легкой промышленности и стала ударницей швеей-мотористкой, ведь так?
— Ну да, а что дальше?
— А дальше, Дима, все просто — она имеет полное право вернуться на свою историческую родину, а точнее, в Барселону. Она, кажется, каталонка по происхождению. Видимо, по этой причине Контора и хотела подготовить ее к своим делам. Понял?
— Не совсем...
— Ну и хо-ро-шо! — разозлился Сергеич. — Приедет Павел, он тебе все и разъяснит, а меня уволь от этого каталонского терроризма.
— Ладно, — бросил Дмитрий, заходя в лифт. — Я и так уже на работу опаздываю.
— Всех благ! — услышал он сквозь закрывающиеся двери.
На стройплощадке его встретил начальник участка Альберт Мелькович Аракелян. То, что это был удивительный человек, Дмитрий отметил сразу. Тот, весело хохоча, стирал хозяйственным мылом свои носки, затем, выжав, повесил их на трубе технического водопровода.
— Называй меня просто Альберт, — весело кричал он, напяливая на мокрые босые ноги потертые штиблеты. — Я, понимаешь, холостяк, и со стажем. Живу один, стирать порой некогда, а в грязных носках ходить неприятно, вот и день сегодня солнечный, высохнут мигом.
Дмитрию этот неожиданный начальник понравился с первого взгляда. Альберт, смеясь, продолжал знакомиться:
— Я анархист, не обращай на меня внимания — будем друзьями, и прошу в «дом», — сказал он, делая широкий жест рукой в сторону строительной бытовки. Там кроме них оказался еще и бригадир. — Ты что здесь делаешь? — весело обратился к нему Альберт. — Разве не видишь, это твой новый прораб, а старого уволили за пьянство, — добавил он и расхохотался взахлеб. —
Мы сейчас познакомимся и сядем писать наряды за прошлый месяц на твою бригаду... Как ты думаешь, что нужно для знакомства? — уставился он своими черными с хитринкой глазами на бригадира. — Правильно! — сам же ответил ему. — Но не водка и не портвейн, короче, коньяк и закуска, да не забудь яблоки! — крикнул он вслед уходящему бригадиру. — У нас в Армении без яблок на столе ни одно знакомство не начинается. Хорошая примета, ты должен помнить про эту историю в раю, — и он снова заразительно расхохотался. Затем, выглянув в открытое окно, закричал удалявшемуся бригадиру: — Чем будет больше звезд на бутылке, тем дороже станет рабочий час в вашей бригаде! Теперь он с каждого в бригаде возьмет минимум по рублю, — удовлетворенно пообещал он. — Ну, ни хрена делать не хотят, — опять смеялся Альберт, — ленивые, черти. Вот и накрывают стол раз в месяц, когда наряды на зарплату писать нужно, а иначе за эту туфту им и половины не заплатят. Сам понимаешь — развитой социализм, дай бог ему здоровья! Это я тебе как член партии говорю.
