— Да, Нуратум! Да, да! Разве язык мой стал тебе непонятен? Поднимайте воинов, собирайте шатры. Живо!

— Господин, — сказал другой военачальник. — В твоей воле казнить меня, если слова мои придутся тебе не по вкусу, но почему мы должны, словно трусливые утки, бежать на корабли и отчаливать в Киш? Что сказал тебе этот человек, явившийся из Урука?

— Вы хотите знать, что поведал мне пришелец? Так слушайте: нынче ночью внук Солнца и владычица страны мертвых обрушатся на нас подобно смерчу и растопчут наше войско. Достаточно ли этого, чтобы вы перестали стоять как истуканы и начали действовать?

Потрясенные военачальники без слов вывалились из шатра. Снаружи раздался голос:

— Горнист! Труби общий сбор у кораблей!

Донесся протяжный, режущий ухо звук рожка. Послышались недоуменные возгласы воинов, топот, проклятья. Заревели ослы, заскрипели рассохшиеся оси колесниц. Курлиль с презрением посмотрел на Акку. Повелитель Киша без сил свалился на ложе и закрыл глаза ладонями.

— Господин! Позволь мне дать тебе совет.

Вождь буркнул что-то неразборчивое.

— Господин! Хозяин Дома неба не готовится к бою. Он ждет резни, ибо уверен, что твои воины будут крепко спать, окруженные духами сновидений. Я не боец, господин, но, по моему разумению, ты легко застанешь его врасплох, если отменишь приказ об отплытии и велишь воинам не смыкать очей в эту ночь. Встретив отпор, войско Урука смешается, страх обуяет его предводителя. Сама судьба ведет внука Солнца в твои руки, господин.

Акка отнял руки от лица.

— Не обезумел ли ты, раб Инанны? Неужели ты думаешь, что я возьмусь тягаться с хозяйкой страны мертвых?

— Господин! — в отчаянии воскликнул санга. — Если ты опасаешься слуг Эрешкигаль, что мешает тебе умилостивить богиню встречной жертвой? Я шел к тебе в надежде покарать самонадеянного вождя Урука, а ты бежишь от него. Что скажут о тебе люди, когда прослышат об этом?

— Замолчи, санга. Ты слишком дерзок. Не забыл ли ты, с кем говоришь? Мои верные слуги быстро обновят твою память.

Но служитель Инанны не унимался. Горе затопило его разум. Сжав кулаки и воздев очи горе, он запричитал в озлоблении:

— Забота о судьбе Дома неба привела меня сюда. Но я вижу, что ошибся. Не богу своему ты служишь, вождь Киша, а собственному властолюбию. Видно, Забаба отвернулся от тебя, коль известие о приготовлениях Гильгамеша ввергло тебя в трепет. Иначе не удирал бы ты от него с такой поспешностью, а заточил оружие и встретил врага на поле брани. Да падет позор на твою голову, о жалкий вождь великого города, и да забудется самое имя твое.

— Хватит! — рявкнул Акка. — Ты достаточно наговорил, чтобы расстаться с жизнью. Но я пощажу тебя, санга, ибо ты принес мне спасительную весть. — Он хлопнул в ладоши и приказал явившимся рабам: — Возьмите этого человека и всыпьте ему двадцать палок. Пусть запомнит, каково дерзить потомку богов.

Рабы уволокли разъяренного Курлиля, а вождь плеснул себе в кубок сикеры, выпил, в ярости отпихнул кувшин ногой и вышел из шатра.

Ворота распахнулись. Высоко подняв над головой дротик, Гильгамеш издал боевой клич и устремил колесницу в самое сердце лагеря Акки. За ним, неистово размахивая топорами, понеслось все войско. Чарующую тишину ночной степи разрушил бешеный многоголосый вопль; земля дрогнула и загудела под ударами тысяч ног. Воины ворвались в становище, растеклись по нему буйным потоком, принялись все крушить и ломать, но вскоре пораженно затихли. Лагерь был пуст. Урукцы с удивлением бродили меж брошенных палаток, догорающих костров и раскиданных повсюду вещей. Бегство кишцев было стремительным и необъяснимым. В спешке они бросали награбленное добро, оставляли коров и овец, избавлялись от колесниц. Можно было подумать, что завоевателей обуял ужас перед неведомой опасностью. Гильгамеш был изумлен и слегка обескуражен таким исходом дела. В недоумении оглядывал он опустевший стан врага, теряясь в догадках: что могло заставить этих бесстрашных воителей в одночасье сорваться с места и уплыть восвояси? В смятенном сознании зародилась мысль: уж не каверза ли это коварного врага? Из темноты к нему приблизился человек. Согбенный и измученный, он походил на невольника. Гильгамеш поначалу не обратил на него внимания, но человек, притронувшись к колеснице, вдруг почтительнейше поздравил его со славной победой. Вождь присмотрелся к нему и вздрогнул от удивления.

— Что заставило тебя явиться сюда, Курлиль? И отчего лицо твое в крови, а спина надломлена, словно под тяжестью неподъемной ноши?

— Это кровь быка, коего я заклал в честь твоей победы, господин. А спину мне согнула хворь, вот уже много лет преследующая твоего верного слугу.

— Тогда иди и лечись, санга. Эта победа не доставляет мне радости.

Молитвенно сложив руки, Курлиль отступил во тьму. Гильгамеш приподнялся в колеснице. Вдохнув сыроватый запах ночи, он проорал:

— Ищите Бирхутурре, воины! Кто найдет его, получит награду.

Воины оживились, забегали по лагерю. Отовсюду зазвучали голоса:

— Цепью, цепью пройтись...

— На столбе он был. Там надобно искать.

— Где этот столб?

— Может, кишцы забрали его?

Вскоре к Гильгамешу подбежал запыхавшийся ратник.

— Мы нашли героя Бирхутурре, господин.

— Где он? — спросил вождь.

— Возле реки, повелитель. Я проведу тебя.

— Стой, — Гильгамеш схватил воина за плечо. — Он жив?

— Да, господин. Но... — воин замялся, — часы его сочтены.

— Веди, — севшим голосом приказал Гильгамеш.

Боец подвел его к пологому берегу Евфрата. Здесь недавно стояли корабли Киша, а сейчас повсюду валялись осколки кувшинов, доски, разный мусор, виднелись многочисленные следы людей и животных, в земле белело рассыпанное зерно. Среди всего этого беспорядка на старой потертой шкуре лежал воин. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять — он обречен, и никакой самый искусный лекарь не поможет ему. Демоны галлу уже окружили его и приплясывали от нетерпения, ожидая, когда душа могучего бойца оставит измученное тело. Слезы брызнули из глаз Гильгамеша, когда он увидел своего верного слугу в столь печальном виде. Следы истязаний обезобразили его лицо, изуродовали грудь и живот. Даже милосердно прикрытые ночным мраком, они были слишком ужасны, чтобы вождь мог унять клокочущую горечь. Упав на колени, он вымолвил сдавленным голосом:

— Прости меня, Бирхутурре, что я послал тебя на верную смерть. Страх обуял меня, ненависть затмила разум. Твои раны — это мои раны. Они терзают мою душу, как терзают твою плоть. Что сделать мне, чтобы облегчить твои страдания?

— Не укоряй себя, господин, — слабым голосом ответил Бирхутурре. — Ты победил Акку и тем отомстил за меня. Утешенным я предстану перед Эрешкигаль. Святилище Инанны уцелело. Теперь прощай. Позволь мне в последний раз насладиться покоем.

Гильгамеш покорно отступил на несколько шагов. Понурив голову, он стоял и смотрел, как Бирхутурре бросает последний взор на небесных овец^[27]. Лицо ратника постепенно каменело, глаза превращались в янтарные капли. Наконец он испустил дух. Вождь приказал вырыть для него глубокую яму, положить туда оружие, фаянсовую посуду, несколько корзин ячменя, два кувшина с водой и драгоценную медную подставку. Когда все это было выполнено, рабы опустили в могилу завернутое в циновку тело почившего военачальника. На месте погребения Гильгамеш заколол десять быков и устроил поминальный пир, на который пригласил всех военачальников и старейшин Больших домов, выпущенных по случаю победы из заточения. Каждый воин получил от него по невольнику, а командиры — богатые земельные угодья. Празднества продолжались три дня.

Полутемная прихожая клубилась духотой, источала въевшийся запах потных тел и известковой пыли. Красноватый зигзагообразный узор тускло поблескивал на стенах, в дальних углах виднелись тростниковые корзины, на полу лежали истрепанные циновки. Возле входа скорчилась девочка-служка. Она дремала, прислонившись щекой к рельефному изображению Инанны на стене. Нарахи приблизился к ней, тронул за плечо.