Феофан на леди-босс смотрел равнодушно. Императрица перед гостем робела. Пара явно не сложилась.

Проводя Пегаса в курящийся свечами и сигаретным дымом зал, Изольда взялась за дело.

— Мужчина за вторым столиком. Сюрреалистические романы. Глубок... В пегасах у него — крысенок. Поначалу средств на большее не хватило, а сейчас и менять не хочет. Стиль, говорит, такой — новаторский. Вот если бы вы...

— Он меня пропьет! — Феофан скривился. — Вижу крысенка его, в бутылке булькает. Следующий.

— Паренек у барной стойки. Только представьте, в пантомиме играет Гамлета!

Феофан склонил голову набок.

— Тупиковый вариант. Почил на лаврах. Да и в мимы подался от головы, не от сердца. Он же у вас половину букв не выговаривает! А сам декламаторам завидует. Нет, не мой расклад.

— Тогда... — Изольда метнула по залу растерянный взгляд. — Наше чудо, Гермиона. Пророчествует посредством картин... Так говорят. Правда, общаться с ней трудновато, сплошные шарады и ребусы.

Пегас недобро ухмыльнулся:

— Кто говорит? Агент, по совместительству папочка?! Вы на ее тонкое тело гляньте!

Изольда с Федей послушно повернули головы в сторону худощавой, погруженной в вечный транс брюнетки. Мгновение — и за столиком на месте культовой художницы сидела девочка лет пяти. Лысая, но почему-то с гигантским бантом на макушке. Она самозабвенно грызла фломастер и сотрясала воздух непрестанным «гы-ы-ы». По подбородку тянулась окрасившаяся в зеленый цвет слюнка.

— Простите, — стушевалась леди-босс. — Я подозревала, но... Кое-кто в ее бреду отыскивал сакральный смысл.

— Ладно, — Феофан махнул хвостом. — Полечу, пожалуй. В другой раз загляну.

Он направился к высокому витражному окну. Ветер с готовностью хорошо вышколенного швейцара распахнул раму.

На пол цветистым фейерверком брызнули осколки. В зале завизжали, повскакивали с мест, поднялась паника. Никто не заметил в оконном проеме зыбкого силуэта крылатого коня с растекшейся по ночной прохладе гривой. Неудивительно, каждый видел только своего пегасика — кривенького, косенького — зато оплаченного кровными.

Федор хотел что-то сказать, обернулся и оторопел — императрица неотрывно смотрела в черноту разбитого окна, где только что рассеялся белесый туман, взбаламученный радужными крыльями. Такой жгучей тоски в этих раскосых северных глазах ему видеть не приходилось.

В «Пегасов» Феофан наведывался частенько. Влетал в гостеприимно распахнутое окно, жадно обводил блестящими очами зал и вылетал прочь.

Изольду лихорадило. Словно ошалевшая от неразделенной любви восьмиклассница, она худела, дрожала и взирала на Феофана красными от бессонницы сухими глазами. Зубастый поросенок впал в немилость. Хозяйка гоняла его остервенелыми пинками и, наконец разорвав контракт с издательством, перестала кормить.

Туго приходилось и Елочкину. В груди стонало и ныло неизлитое Вдохновение, показанное однажды безжалостным Пегасом. Ворочался, бил неокрепшими ножками шедевр. Силился вырваться наружу. Налюбовался в те дни Елочкин на алмазное небо с овчинку — мучительные схватки, выматывающие потуги и... ничего. Только пачки растерзанных в пух и перья листов бумаги да сотни стертых файлов.

Терзался и Пшик. Сунувшись раз к страдальцу с утешениями, он только открыл пасть и тут же получил отповедь:

— Про что напеть хочешь? Про свечу, которая горела на столе? Или новенькое чего притащил — про тапочки в клеточку?! Надоел!

Теперь Пшик лежал на антресолях, свесив вниз хвост. От былой «хризантемы» осталась лишь жалкая метелка. Даже уютного храпа слышно не было. А ведь врал он про блогершу! Так, попугать хотел.

Вселенская тоска охватила всех, кто волей судьбы столкнулся с Феофаном Аргиросовичем.

Впрочем, самому виновнику бед тоже было несладко.

Проснувшись как-то среди ночи от болезненного кульбита нерожденного шедевра, Федя увидел сидящего на подоконнике Феофана. Был тот худ, грива свалялась, алмазный блеск копыт потускнел. Он в упор смотрел на Елочкина.

— Вставай, — велел Пегас. Федя повиновался. Выбравшись из физического тела, заботливо укрыл материального двойника одеялом и уставился на гостя. Он был готов понести любые кары за изведение охраняемых Зевсом Пегасов. — Кормить меня будешь, — неприязненно пояснил Феофан. — Ноги уже не тяну. Перо бери, бумагу. Как на орбиту встанем, валяй.

— Почему я?

— А кто втравил меня в эту канитель?! — зашипел Пегас. Комнатенка покрылась хлопьями морской пены.

Больше вопросов Федя не задавал. Смиренно вскарабкался на исхудавшую спину служителя муз, и они воспарили к спрятавшейся в тучах луне.

Феофан жевал.

— Такие высоты тебе открыл, а ты... — Он подхватил бархатными губами пытавшееся улететь в тонкие миры четверостишье. — Гадость!

Елочкин засмеялся. Мучительное брожение в сознании прекратилось. Превратилось в пульсирующие горячей кровью строки. Федя блаженствовал.

— Не хочешь, не ешь, — подмигнул он.

— Свяжешься с вами, негашеная известь творогом покажется, — проворчал Феофан. — Я тут подумал... — Он окинул Елочкина оценивающим взглядом. — Не взять ли тебя.

— Меня?! — Сердце у Феди резво прыгнуло в глотку, затем рухнуло в пятки и там затихло.

Пегас прошелся по комнате и вдруг бодро пропел:

— «Я его слепила из того, что было». — Поразмыслив, добавил: — А потом мочалкой с мылом руки мыла... Поворо-тись-ка!

Елочкин повиновался. Феофан досадливо покачал мордой.

— Перво-наперво избавляемся от мещанских замашек. Не может быть гений мещанином! Отсюда темы у тебя — шелуха. Полета нет. Второе: нехорошо ты как-то добрый. Хомячок бесхребетный, а не гений. Третье...

— Подожди! — взмолился Федя. — Я сорок лет такой! Что ж мне, враз все под топор?

— Именно — под топор! — Пегас плотоядно осклабился. — Ап!

От Елочкина отпочковался еще один Федя. Точная копия, только уж больно пришибленный — нос в пол, носки вместе, пятки врозь.

— А... — хотел прокомментировать Федор, но тут от него отделился еще один Елочкин. Тоже в растянутой майке и семейных трусах в мелкий цветочек.

Феофан наслаждался произведенным эффектом. Когда комната была забита Федями, пояснил:

— Твои сущности. Тут и мещанство, и мягкотелость, и комплексы... Словом, Федор Елочкин собственной персоной и без прикрас. Ставлю задачу — среди этой толпы ты должен отыскать тех, кто мешает тебе быть гением. Глянь, Лень уже спать завалилась! — Феофан зыркнул на мирно посапывающего в углу Федю.

— Найду, и что? — поторопил Федя-Первоисточник. Ему не терпелось побыть гением.

— Убей, — улыбнулся Пегас и двинулся к двери. Вылетать в окна ему, видно, наскучило.

С того дня начался Федин персональный ад. Куда бы он ни отправлялся, следом топал батальон сущностей. Феди галдели, путались под ногами, мешали работать, распугивая неприрученных пегасиков. Днем и ночью кто-то с кем-то спорил, ругался, а бывало, и дрался. Федя-Романтик не мог поделить пространство с Федей-Прагматиком, Федя-Лентяй норовил придушить Федю-Трудоголика. А уж как доставалось Феде-Добряку от Феди-Злодея! Ни секунды Елочкин не оставался теперь наедине с собственными мыслями. Стоило задуматься, сбегалась орава сущностей и принималась транслировать на разные голоса, кто и что думает по данному вопросу. Иногда убить хотелось всех. Пока Федя выбирал с кого бы начать, Добряк стенал и адвокатствовал. Его пылкие речи вводили Федю в сомнения и путали карты. Дело с места не двигалось.

Регулярно с проверкой наведывался Феофан.

— Ну? — лаконично спрашивал он.

Федя разводил руками.

Пегас обзывал Елочкина тюфяком и таял в эфире.

Наконец Федя нашел способ прикинуть, которые из его сущностей топят норовящую всплыть гениальность. Для начала Елочкин запер в подвале самого надоедливого — Федю-Зануду. Рассудил так: гений живет страстями, нудить ему не пристало. В тот же день сдерживаемый Занудой Федя-Бузотер дал стране угля, мелкого, но много. Освобожденный от нравоучительных тирад Федя прогулял работу, объелся шоколадом, привел в дом сомнительную компанию, с коей и напился вдрызг.