Неподалеку резвился Пегас — тонконогий и белоснежный, в серых яблоках, с запутавшейся в ночном тумане гривой. Над непарнокопытным потомком Горгоны и Посейдона радужными парусами реяли исполинские крылья. Задними ногами он отплясывал на водосточной трубе, а передними выстукивал ритм по дождевым каплям. Этот странный танец и порождал хрустальный звон, который слышали охотники.

— Как думаешь, не на чужое ли заримся? Вдруг объезжен уже кем? — усомнился Федя. — Уж больно этот ноктюрн на водосточных трубах кое-что напоминает.

Пшик вытянул короткую толстую шею. Нос его мелко подрагивал.

— Дикий, — вынес он вердикт минуту спустя. — Берем!

Федя крался по гулкой от ударов ливня крыше. Азарт заставил забыть, что сейчас под его ногами не прогнулась бы не только кровельная жесть, но и осиновые листья, реши Елочкин прогуляться по ним. Выдать охотника могла разве что вибрация ауры, которую способен учуять любой Пегас. Но тот был занят — выстукивал из капель таящуюся в них мелодию. Приближения ловца не замечал. Грянул гром. Легкокрылый потянулся вверх, готовясь схватить молнию. Мелодии мелодиями, но Пегасы все еще оставались основными поставщиками небесного электричества ко двору Зевса Громовержца.

Федя прыгнул. Взметнулся, сверкнул серебром плащ. Железные шенкеля крепко стиснули бока ошалевшего от неожиданности Пегаса. Жеребчик захрапел и взвился в вертикальной стойке. Замотал мордой.

— Ы-ы-й-й-а-а!!! — взвыл Пегас.

С губ его сорвались хлопья морской пены. Разлетелись в разные стороны. Остыв, тяжелыми тучами замерли на небе. Звенящим крошевом посыпались осколки ливневой витрины. Федя зажмурился.

— Держи-и-ись!!! — донесся до Федора удаляющийся визг Пшика.

Пегас мчался, разбрызгивая алмазными подковами раскаленные останки звезд, расплескивая Млечный Путь, гася пеной мириады ни в чем не повинных светил. Планеты, снесенные с орбит развевающимся хвостом макрокосмического хулигана, взрывались и таяли в бездонных утробах черных дыр.

— Ы-ы-й-й-а-а!!! — хрипел Пегас, пытаясь избавиться от впаянного в спину седока.

Крылатый изрядно подрос: пара галактик в холке, от ноздрей до крупа — галактики три. Федя успел освоиться, отважился даже приоткрыть один глаз. Он искренне сокрушался по поводу чинимого во Вселенной безобразия.

— Что ж ты беспредельничаешь? — увещевал Елочкин. — Совесть-то поимей! Вдруг там гуманоиды какие.

В ответ буян только таращил налитые кровью глазищи да плавил беззащитные вселенные рвущимся из ноздрей паром.

Сколько они разоряли окрестные галактики, Федя не знал.

— Чего пристал?! — внезапно прервал покаянные мысли всадника возмущенный возглас. — Пусти, ну! Придушишь!

Елочкин встрепенулся. Коль пегас заговорил, укрощение можно считать свершившимся. Короткий диалог — и слуги вдохновения не могут уже обойтись без человека. Федя ослабил хватку.

— Не скинешь?

— Скинешь тебя, — огрызнулся Пегас, переходя на умеренную рысь. — А ты молодцом, удержался.

— Работа такая, — объяснил Елочкин. — Объезжаю вашего брата.

— Не для себя, что ли?

— Мне тебя не потянуть. Талантов маловато, — признался Федя.

Пегас фыркнул.

— На мне не разбогатеешь. Непродажный я — традиция. Это кроликов разных да ишаков втюхать можно. А я сам хозяина выбираю. Я Истинный Пегас, фамильная династия. Кстати, Феофан Аргиросович Пегас.

— Федор Елочкин, — представился всадник. — А кролики, это понятно. Кто их покупает, вряд ли с тобой сладит. Но, сам понимаешь, престиж фирмы — Истинный Пегас все-таки.

— Хы! — самодовольно осклабился Феофан.

— Слушай, — Федя замялся — а можно... разок попробовать, каково это — вдохновение от настоящего Пегаса?

Феофан, вывернув шею, смерил своего покорителя мстительным взглядом.

— Это можно.

По стекающим каплям зацокали копыта. Пшик, поскуливая от нетерпения, подкатился под ноги величественному собрату. Лицо сидящего на Феофане хозяина пегасику не понравилось. Остекленевшие глаза, застывшая улыбка — все говорило, что вкусил он от запретного плода, коего касаться простым смертным не рекомендовалось.

— Лошадь страшная! — отчаянно заверещал Пшик. — Что ты с ним сделал?!

— Нормально все, отойдет, — устало буркнул Феофан. — Истинное Вдохновение показал. Не ту ерунду, что ты подсовываешь.

Сердчишко Пшика екнуло. От обиды он тяпнул Феофана за непробиваемое копыто — выше не достал. Тот выпада не заметил. Посоветовал только:

— Под ногами не путайся. Зашибу ненароком. — Потом обратился к оцепеневшему Федору: — Как смотрины наметятся, зови. Может, и приглянется кто. Да не мешкай, я ж теперь без хозяина могу и... того. Пошустрей там.

— Помню, — далеким эхом отозвался Елочкин.

Феофан стряхнул своего укротителя со спины и, взмахнув крыльями, неспешно полетел навстречу светлеющему небу. Пшик взвалил на себя невесомое астральное тело хозяина и поволок его к подъезду. Там, пытаясь согреться, докуривала вторую пачку сигарет физическая оболочка Феди Елочкина.

* * *

Изольда Яковлевна была экзотическим плодом скоротечной любви нанайского оленевода и рафинированной студентки Танечки, пылко, но мимолетно увлеченной этносом народов Крайнего Севера. Заманил Яшка таинственными сказаниями о Матери Оленихе, запутал в снежной паутине, расцвеченной лентами полярного сияния. Расписались в местном сельсовете. Но, вырванный из тундрового антуража, очарование свое оленевод растерял. Скучал, однако. Да и у бывшей студентки к фольклору интерес подтаял. Так и разбежались: Яшка обратно к олешкам, а Танечка замуж за сына профессора с мировым именем. Все остались довольны. Особенно маленькая Иза, получившая от скоропостижно усопшей связи самый весомый куш — жизнь.

Мезальянс даровал Изочке не только своеобразную внешность. Личность также получилась замысловатой. От матушки — столичная ухватистость; от батюшки — способность видеть то, что жителю мегаполиса видеть недосуг. При любом удобном случае Иза упрашивала отвезти ее погостить к отцу. Там-то, в кочевых стойбищах, она и углядела крылатых лисиц, песцов и нерп. А однажды вернулась домой в сопровождении окрыленного олешка с печальными влажными глазами. В литературных кругах заговорили о феноменально талантливой девочке, пишущей мудрые притчи, веяло от которых вьюгой и вечной мерзлотой.

Потом прагматические начала взяли верх. Изольда ударилась в бизнес. Бизнес Изольды был замысловат, как и эклектичная ее душа, — реализация пегасов и пегасиков. Фирму «Пегас и К°» зарегистрировали как сеть арт-кафе. Здесь танцевали, декламировали, представляли и выставлялись. О привлечении целевого покупателя Изольда Яковлевна пеклась неустанно. Дела шли ходко.

Как и во всяком бизнесе, не обходилось и без маленьких хитростей. Порой появлялись VIP-клиенты — по-старому, «реальные пацаны». Требовали пегаса «покруче». От этих шарахались даже клыкастые хряки — пищали, жались к ногам и просились на ручки. Перед неопегашенными «пацанами» приходилось плясать джигу — «Лучшая модель, эксклюзив! А как вам хвостик? Чудесный хвостик, не правда ли?»

«Пацаны» морщили лбы, вглядываясь в пустоту, но признать, что «чудесный хвостик» так и остался для них за гранью, считали ниже своего достоинства. Они одобряли хвостик и платили. Одним словом, забот хватало.

И все же былое не отпускало. Взамен покинувшего ее олешка Изольда приобрела розовощекого поросенка с мелкими острыми зубками. Под его жизнерадостное похрюкиванье на досуге пописывала дамские детективы с элементами триллера.

Жизнь удалась!

Ей-то Федя и представил Феофана. Во-первых, в руках Изольды была сосредоточена база данных заинтересованных в пегасах лиц. Во-вторых, доводилось Елочкину листать подернутые пылью и забвением журналы с юношескими опусами Изольды Яковлевны. В глубине души Федор надеялся, что хищный поросенок будет с позором изгнан.