— Ни черта ты, ископаемое, в русской душе не понимаешь, — снисходительно изрек он. — Это тебе не мухоморы жрать.

— А чего в ней, русской душе, понимать? — возмутился птеродактиль Ксенофонт. — Наливай да пей!

К столу подплыли, покачиваясь в воздухе, три красных глаза. Смотрели они в разные стороны, мигали не в такт, и было понятно, что они на хорошем взводе. Повеяло чем-то химическим, не то соляной кислотой, не то хлором.

— Хорошо тут у вас... — задушевно начали они и икнули, уронив на землю едкую слезу. Земля задымилась. — Можно присоединиться?

— Можно-то оно можно, — согласился Василий, — только где дружков своих, голубенькие глазки, потеряли?

— Они серной кислотой заливаются, — пояснил я, указав на стойку.

— А вы чего ж? — спросил Василий у красных глаз. — Серная кислота не по нутру?

— У нас от-т серной кислоты изжога, — снова икнули красные глаза. — Самогону хочется...

— Я-то не против, — вздохнул Василий, — но вы стакан оккупируете, а нам как пить?

— А ты представь, что там будем не мы, а вишенки, — заканючили глаза.

Василий задумался, пытаясь представить.

— Так как, а? — с надеждой вопросили красные глаза.

— Представить-то я могу... — раздумчиво проговорил Василий. — Но могу и проглотить. Как вишенки.

— Гы-гы! — затрясся от смеха птеродактиль Ксенофонт, и сеть металлической ограды под ним зазвенела. — Представляю, как глазки будут выбираться через... В общем, воспользуются черным ходом.

Волосатый пришелец заулыбался и принялся кивать. Красные глаза содрогнулись.

— Не нравится? — ехидно поинтересовался птеродактиль Ксенофонт. — Вам нравится только во тьме блудить! Кстати, в желудке тоже темно!

— Не блудить, а блуждать, — обидчиво возразили глаза.

— Да какая разница! Что блуждающие глаза, что блудливые...

— На себя посмотри, пережиток прошлого! Палеонтологическая окаменелость!

— А ну тихо! — оборвал перепалку Василий. — У нас праздник, а вы что тут устраиваете?

— Он первый начал... — пробурчали красные глаза и снова уронили на землю жгучую слезу.

— Цыц! — гаркнул Василий. — А то как пошлю всех!..

Он спохватился и прикрыл рот ладонью.

Я поежился, представив, куда он может послать и что из этого может получиться. Повторно дрогнули красные глаза, ограда под птеродактилем Ксенофонтом испуганно звякнула, и на землю глухо шлепнулась увесистая лепешка помета. Только волосатый пришелец продолжал улыбаться и кивать.

К счастью, подоспел бармен с подносом.

— Прошу, — сказал он и выставил на стол уродливую глиняную миску с квашеной капустой, расписное фарфоровое блюдо с солеными огурцами и три пустых стакана. — Желаете еще чего-нибудь?

— Благодарствую, — благодушно пробасил Василий. — Со стаканами ты особенно угодил... Больше ничего не надо.

— Приятного потребления-с! — в меру угодливо пожелал бармен и удалился.

— Вот это дело, — удовлетворенно заметил Василий и принялся разливать по стаканам самогон.

Как только он наполнил один стакан, красные глаза тут же нырнули в него и довольно забулькали, разбрасывая брызги по столу.

— Никакого уважения к компании, — поморщился Василий. — Нет чтобы подождать, чокнуться...

Он налил в остальные три стакана, один подвинул к волосатому пришельцу, второй мне, а третий, граненый, взял сам.

— Пропускаю, — сказал я.

— В себя? — с надеждой полюбопытствовал Василий.

— Мимо себя, — уточнил я.

— Эх, что за праздник с трезвенниками... Одно расстройство, — вздохнул Василий и повернулся к пришельцу: — А ты будешь?

Волосатик заулыбался, закивал, но стакан в руки не взял.

— Тебя как звать-то? — поинтересовался Василий, вставляя ему в среднюю руку стакан.

Пришелец посмотрел на меня, на Василия и наконец-то изрек:

— Здесь меня назвали свет молжовый! Класиво, да?

— Моржовый? — серьезно переспросил Василий.

Пришелец закивал, лучась довольной улыбкой.

— Холод, значит, любишь... — сказал Василий. — Чукча, что ли? Пришелец кивал и улыбался.

— А я думал, абориген острова Тимбукту... — пробормотал я.

— Что ты сказал? — переспросил Василий.

— Да так... — смешался я. — Мысли вслух вырвались.

— Попридержи их при себе, если не пьешь, — назидательно проворчал Василий. Он посмотрел на мой полный стакан, недовольно поморщился и, повернувшись к ограде, спросил: — А ты, лысый на заборе, будешь?

Птеродактиль Ксенофонт встрепенулся, гордо выпятил вперед килеобразную грудь, побарабанил пальцами крыльев по выпуклому голому брюшку.

— Может, я и лысый, — надменно изрек он, — но это не причина, чтобы бражничать с кем ни попадя.

— Ну и сиди себе на заборе трезвый, — отмахнулся Василий и посмотрел на меня. — А ты не вздумай ляпнуть что-нибудь под руку... — буркнул он, чокнулся о стакан с красными глазами, затем о стакан в средней руке волосатого пришельца, сказал ему: — Делай, морж, как я! — и опрокинул самогон в себя.

Холодолюбивый волосатый пришелец, хоть и был основательно заторможенным, понял. По примеру Василия чокнулся со стаканом с красными глазками и тоже выпил. В этот раз колотило его не так сильно, как в прошлый. Волосы вздыбились, но искры статического электричества посыпались вяло, да и сам он смог, пусть и замедленно, поставить стакан на стол. Мало того, взял левой рукой большой соленый огурец и стал его удивленно разглядывать.

— Лепота... — булькнули красные глаза из стакана.

— Эт точно... — блаженно выдохнул Василий, рукой выхватил из глиняной миски щепоть капусты, отправил ее в рот и принялся с аппетитом хрустеть.

Я огляделся, придвинулся к Василию и шепотом спросил на ухо:

— Ты Лию нигде не видел?

— Лийку, что ли? — громко переспросил Василий, отправляя в рот очередную порцию капусты. — Она это... — Он неопределенно повертел в воздухе мокрыми от капустного рассола пальцами.

Видел я уже этот жест. Толку от Василия было ни на грош.

— Я не Царевна, я уже Царица! Красавец юноша с окраины Вселенной похитил сердце муравьиной девы... — на манер монолога из водевиля неожиданно продекламировал птеродактиль Ксенофонт с ограды и запнулся. — Тьфу, не пойму, как правильно: муравьиной или мурашиной?

Я схватил с блюда соленый огурец и запустил во вредного птичьего предшественника. Птеродактиль поймал огурец, надкусил, прожевал и сплюнул.

— И что вы находите в соленых огурцах? Мухоморы лучше.

— Жри мухоморы, поганки жуй, — решился я на экспромт, — день твой последний приходит... гм... птеродактиль Ксенофонт.

— Это что еще за нескладуха? — фыркнул птеродактиль.

— Найду сейчас булыжник, запущу в тебя, вот это будет нескладуха! — пообещал я. — Долго крылышки складывать не сможешь, если вообще что-либо сможешь.

— Злой ты... — обиженно протянул птеродактиль Ксенофонт, но с ограды не улетел.

Он был прав. Я был очень злым. И не собирался сдерживаться.

— Унылый у вас праздник, — едко заметил я.

Василий замер, не донеся щепоть капусты до рта.

— Это еще почему? — несказанно удивился он. — Нормальный праздник... — Он все-таки донес капусту до рта и принялся жевать. — Где ты еще такой капусточки похрумкаешь?

Квашеная капуста была самой рядовой, без моркови и клюквы, и я пожал плечами. Прав птеродактиль Ксенофонт насчет Василия — деревенщина, что с него возьмешь?

— Жрете, пьете, а веселья нет, — отрезал я. — Пришельцы, называется... Да таких пришельцев в любой забегаловке навалом!

— Веселье впереди, еще не вечер, — заверил Василий. — Но при чем тут пришлецы? Где ты их видел?

Вопрос сразил меня наповал, я и о своей злости забыл. Сидел, немо уставившись на Василия, и пытался сообразить, что он имеет в виду. Неужели маразм в деревне Бубякино продолжает крепчать? Куда более?

— А это кто? — придя в себя, я снова ткнул пальцем в волосатика, который продолжал удивляться соленому огурцу. Он подносил его ко рту, откусывал сбоку по маленькому кусочку, снова отодвигал огурец от себя, смотрел на него и снова удивлялся.