Люди на баркасе обернулись. Один из них приподнялся, приложил ладонь к глазам, защищаясь от солнца.

Сирена смолкла.

— Мы здесь! — Говард призывно махал руками. — Помогите!

Дизель катера поперхнулся и смолк.

Говарду стал слышен простуженный хрип подвесного мотора.

— Что они, оглохли? — Андрей тоже покинул рубку. Лицо его было в копоти, колени и ступни — в засохшей крови.

Вопрос был риторическим, ответа не требовал, поэтому Говард набрал в грудь побольше воздуха, чтобы вновь разразиться надрывным криком, но закашлялся, согнувшись в три погибели. На глаза его навернулись слезы.

Когда в глазах просветлело и он выпрямился, баркас уже поворачивал к ним. Вплотную к катеру, однако, он не приблизился, и было понятно — почему. Окажись Говард на месте людей в баркасе, он бы тоже поостерегся приближаться к осевшему ниже ватерлинии, изрешеченному пулями судну с экипажем из двух заросших диким волосом, перемазанных кровью полуголых мужиков. Добро еще автоматы они с Андреем оставили в рубке.

Призвав из памяти все знакомые испанские слова, Говард криком расписал ситуацию: что они подверглись нападению пиратов; что у них на борту раненый, которому срочно требуется медицинская помощь; что вышел из строя двигатель, и поэтому требуется буксир; что они хорошо заплатят за проявленное к ним милосердие.

Люди в баркасе, очевидно, рыбаки, возвращавшиеся с ночной ловли, сперва настороженные, понемногу успокоились, а потом затараторили наперебой, показывая жемчужно-белые зубы.

— Приготовь трос, — сказал Говард Андрею, не принимавшему участия в разговоре ввиду крайней скудости испаноязычного словарного запаса.

Горбунов прошел на нос, отмотал несколько метров троса и приготовился подать буксирный конец.

Баркас приблизился, один из рыбаков ловко поймал трос и закрепил его на корме рядом с подвесным мотором. Тот захрипел громче прежнего, баркас осторожно выбрал слабину, а когда трос натянулся, неожиданно легко поволок израненный катер за собой.

— Далеко до деревни? — спросил Андрей.

Говард потер руки, почему-то они были потными.

— Они говорят, не больше мили.

— Так где же она?

До деревни и вправду было не больше мили. Просто до поры они ее не видели. По эту сторону мыса деревья подходили почти к самой воде, заслоняя узкий вход в залив, на берегу которого и расположилось рыбацкое селение.

Пока шли к заливу, Говард выкурил сигарету, опустошил бутылку минералки и навестил Фуфу. Тот был жив. И это, если честно и без прикрас, было удивительно, потому что о такой кровопотере медики говорят, что она несовместима с жизнью.

Андрей между тем занимался девушкой. В том, как он говорил, как держал за руку, перебирая пальцы, как заставил выпить воды, во всем этом не было и следа черствости, которую Горбунов демонстрировал ранее. Само участие! И Говард подумал: что это — холодный расчет или что-то вроде естественного отбора, когда всякому слову, жесту отводится свое время и свое место? Если верно последнее, Андрею впору позавидовать. Верить в первое Говарду не хотелось. А потом он вспомнил, как Горбунов говорил, что хорошо бы оставить Элю с Фуфой в стороне от их разборок с Родригесом и Марлоу. И Говард устыдился того, что вообще допустил возможность двух толкований.

Уговоры Андрея возымели действие: девушка расплакалась. Слезы облегчают боль. С ними легче, со слезами.

— Вот и приплыли, — сказал Горбунов, вставая рядом с Говардом.

Баркас и катер миновали горловину залива. Впереди открылась дивная деревенская пастораль. Дома среди деревьев, растянутые на шестах для просушки сети. Женщины, поставив между ног корзины, перебирают свежевыловленную рыбу. Здесь же и мужчины: некоторые с глубокомысленным видом изучают недра подвесных моторов, но большинство безмятежно покуривают, отдыхая от трудов праведных. Рядом со взрослыми копошится ребятня: постарше — в драных штанах или шортах, совсем маленькие — голышом.

От берега к центру залива вытянулись деревянные мостки. К ним прижались бортами с десяток лодок разных размеров и разной степени ветхости.

Завидев баркас, люди на берегу разразились криками и со всех ног кинулись к мосткам. Там они сбились в гомонящую толпу, нетерпеливо ждущую дальнейшего развития событий. Рыбаки с баркаса не стали мучить соплеменников неведением и принялись просвещать собравшихся, не дожидаясь, когда их суденышко пристанет к мосткам. Говорили они, захлебываясь словами, и Говард понимал с пятого на десятое. Но одно уразумел: рыбаки выставляли себя героями, спасшими жертв пиратского разбоя от неминуемой смерти, причем каждый из них во время этого спасения не раз рисковал собственной головой.

Говард не сдержал улыбки, и Андрей это заметил:

— О чем они?

— Врут, — ответил Говард. — Как техасцы. — И пояснил, потому что Горбунов его вряд ли понял: — У тех что ни кобыла, так быстрее молнии, а каждый кукурузный початок — в десять килограммов весом.

— Пускай врут, — разрешил Андрей. — Лишь бы дело делали.

Рыбаки о деле не забывали. Сбрасывая скорость, баркас прошел впритирку к мосткам. Один из рыбаков отвязал и кинул буксирный трос, в который вцепились сразу несколько сильных рук. Катер подтянули к берегу.

— Объясни им, — сказал Андрей. — Нам нужен врач. И полицейский.

Прежде чем воспользоваться своим скромным испанским, Говард на всякий случай громко поинтересовался:

— Понимает кто-нибудь по-английски?

Из толпы выступил парень, одетый лучше остальных, на нем даже была рубашка. Парень держался с немалым достоинством. Он ткнул себя пальцем в грудь и заявил, что хорошо говорит по-английски, потому что несколько сезонов работал на плантациях Барбадоса, а там столько англичан, что...

— Очень хорошо, — прервал его Говард. — Нам нужен врач. Понимаешь? Потому что на катере раненый. Еще нужен полицейский. Потому что на катере покойник.

Толмач обернулся и быстро-быстро заговорил. Стало тише, потом толпа поредела: матери подхватили малышей на руки и заторопились прочь; мужчины подзатыльниками прогнали прочую ребятню.

— Наши обычаи запрещают детям видеть мертвецов, — сказал знаток английского.

— Пусть остается на катере. Это не к спеху, — махнул рукой Говард. — А раненых ваши обычаи видеть дозволяют?

— Да, только вам придется нести его самим.

— Куда нести?

— Вы сказали, нужен доктор. Доктора нет. Есть знахарь. Ему подвластны все болезни.

Говард поморщился:

— Ладно, знахарь так знахарь. Но разве он не может прийти сюда сам? Наш товарищ очень плох, его нельзя переносить.

Знаток английского качнул кудлатой головой:

— Наш знахарь тоже плох. Он сидит дома с опухшими ногами и давно уже никуда не выходит.

— А как же все подвластные ему болезни?

— Нельзя лечить себя, только других. Так гласит закон.

— Нести раненого вы не поможете тоже... по закону?

— Тоже.

— Но дорогу хотя бы покажете?

— Да.

— А как насчет полиции?

— У нас нет полицейских. Когда живешь по обычаям предков, полиция не нужна.

— Та-а-к. А почта у вас есть? С телефоном?

— Почты нет. Телефон есть.

— Мы можем позвонить?

— Надо спросить у вождя.

— А где его найти?

— В доме знахаря.

— Вождь болен?

— У него болят ноги, и он не выходит из дома.

— Постой, ваш вождь и знахарь — один человек?

— Нет, когда он врачует, он — знахарь, в остальное время он — вождь.

— Бред, — пробормотал Говард, оборачиваясь к Горбунову. — Но логично.

— Бог с ними. Будем играть по их правилам.

В каюте они перенесли Фуфу на пол, после чего совместными усилиями вырвали из креплений койку, которую решили использовать как носилки. Когда они снова появились на палубе катера, немногие женщины, остававшиеся в толпе, отвернулись, а мужчины потупились.

Эля встретила их полными ужаса глазами. Увидев Фуфу, она прижала ладони к мокрому от слез лицу.

— Тихо, девочка, — попросил Горбунов. — Пожалуйста.