Я заглянул в живые глаза старика и дрожащим от волнения голосом произнес:

— Здравствуйте, Лев Николаевич!

— Здравствуйте, здравствуйте! Наслышан, наслышан о вас! — ответил мне граф Толстой.

Я вздрогнул и мысленно перекрестился. Сам граф Толстой, умерший задолго до моего рождения, говорит, что слышал обо мне! Мистика какая-то! «Глупец! Это Генрих или один из наших психологов поведал ему обо мне и о предстоящей встрече!» — сказал я себе.

Отбросив лишние мысли, я приступил к работе. Показал графу, как надевается шлем, считывающий память, и пробежался пальцами по пульту, настраивая подключение.

Я слышал, что первые мыслеоператоры часто сходили с ума и оставались теми личностями, с которыми входили в контакт. Но когда кто-то из наших электронщиков создал систему блокировки памяти, работать стало безопаснее. После окончания контакта память разделялась на свою и партнера, и путаница прекратилась. Тогда и стал постоянным штат «на минуту гениев», как мы себя называем.

Просматривая память Толстого, я машинально следил за состоянием аппаратуры. Может, кому это и покажется нудной и монотонной работой, но мне она была интересна. Кто сможет похвастаться, что был в ментальном контакте с гением из прошлой эпохи?

Честно говоря, я не знаю, для чего и кому нужна полная копия его памяти. Оцифрованную личность Толстого передадут в другой отдел, а что они там будут делать с этими записями, меня не должно волновать. Но все же волновало. Мы не раз беседовали на эту тему.

— Как они используют это? — спросил я однажды.

— Давай порассуждаем, — предложил Генрих. — Вариантов много. Прогоним их?

— Можно использовать для литераторов, — Андрей сразу же принял правила игры. — Зачем корпеть над томами воспоминаний, проще заглянуть в душу Гоголя. Информация куда достоверней, чем мемуары его знакомых. Бедному автобиографу, читающему кучу противоречащих друг другу книг, приходится выбирать между несколькими относительными истинами. А тут вот она, голая правда!

— В том-то и дело, что голая! — сказал Димка. — Представляете, приходишь в библиотеку (или как там она будет называться), заказываешь Гоголя, и его вываливают перед тобой со всеми потрохами — темных желаний у каждого хватает! Пошариться на таинственном чердачке не откажется ни один критик, любой из этой братии тут такого нашарит, что Гоголь в гробу веретеном вертеться будет!

— Да, им только дай повод, они под такое подведут, что в пятьсот лет не отмоешься, — заметил Володя. — Не хочется мне им Гоголя на растерзание отдавать.

— Есть другой вариант, — сказал Генрих. — Представьте недалекое будущее. Дикарские нравы цивилизованного общества. И вдруг среди них появляются Гоголи, Достоевские, Пушкины, Толстые. Они должны будут возродить понятия об этике, морали, Родине, семейных ценностях.

— Их не услышат, — возразил я. — Чем цивилизованней в нашем понимании общество, тем хуже у него со слухом. Это во-первых. А во-вторых — откуда им там взяться? Все они умерли, как тебе известно, в девятнадцатом и начале двадцатого веках. А один из темп-законов говорит о том, что прошлое изменять нельзя.

— Я же говорю о завтрашнем дне. Изменение будущего не затронет прошлого, и потому оно вполне законно. Допустим, что двадцать лет спустя люди научатся вкладывать в головы клонов личностные записи? Клан мышкой — и гений вот он, стоит перед тобой.

— Заклюют они твоего гения, — вставил Димка.

Больше вариантов использования наших записей в тот день никто не предлагал...

Работа шла полным ходом. Я практически не вмешивался, лишь время от времени корректировал машину. Поток мыслей, образов и обрывки воспоминаний Толстого проходили сквозь мой мозг. Общение, тем более мысленное, с людьми столь высокого полета доставляет мне неописуемое чувство праздника. Но праздник этот и радостен и труден одновременно.

Просматривая воспоминания Толстого, я вдруг заметил темную заостренную тень ястребиного клюва. Вскоре увидел и сам челнок, стоявший во дворе дома в Ясной Поляне. Номера на его борту не разглядел и к тому же не мог сообразить, как он оказался в Ясной? Судя по отражению Льва Николаевича, которое я успел рассмотреть в оконном стекле, он был молод, ретроспекция относилась примерно к шестидесятым годам девятнадцатого века. Но ведь он умер на станции Астапово, по дороге в Новочеркасск, в домике начальника станции.

Почему темпер находился в Ясной, а не в наглухо зашторенной комнате, куда его отправили? Ведь мы полгода готовились к изъятию графа Толстого. Известно было, что до самой смерти его не оставляли близкие, и нам приходилось отправлять машину за машиной, держать их в том пространстве между временем и невременем, откуда челночник мог видеть все, что происходило в комнате. И нашли ведь небольшой отрезок времени, минут пять, когда Толстой оставался в одиночестве. И после всего этого — грубейшая ошибка, которая исказит течение времени. Или уже...

И вдруг я разглядел еще кое-что. Димку Егорова, выходящего из челнока. Но оказалось, что это не он, а похожий на него седой старик. Я, конечно, сразу смекнул, что это рокировка — так называют побочный эффект сканирования памяти, когда вспоминания о последних минутах жизни попадают в более ранний период. Почти со всеми случается и выявляется довольно просто: если в ретроспекции присутствует предмет, не соответствующий эпохе, знайте — это рокировка.

Какое опьяняющее состояние, когда заглядываешь в храм Гения! Жаль, что это не продолжается вечно. Я буду только рад, если в моем шлеме сгорит защита. В этом случае до конца своих дней я останусь графом Толстым.

Он был разносторонним человеком, я таких называю человек-радуга, потому что они блещут всеми возможными цветами. Помимо своей профессиональной писательской деятельности он занимался несвойственными для аристократов делами. Он и сады выращивал, и собственное хозяйство вел. Открыл школу для бедных крестьян, которую, правда, забросил после женитьбы. Пробовал себя и в музыке, и в скульптуре, но сделал лишь несколько бюстов жены. И, что самое главное, он умел любить. Всеми цветами Радуги. Любил он все и всех, а это значит, что он любил жизнь. В отличие от многих из нас. Ведь то, что мы называем любовью, зачастую оказывается всего лишь иллюзией любви. Нам кажется, что мы любим жить, а на самом деле мы уже сыты по горло этой жизнью.

Нет, не добраться нам до той вершины, с которой он смотрит на нас. Нет в нас той чистоты, того тепла человеческого, у нас просто времени на это не хватит. «Заклюют они твоего гения!» — вспомнил я Димкины слова.

Господи, как редко встречаются в нашем склочном мире такие люди! Дело даже не в том, что он умел делать и что он сделал для нас, а в том, каким светлым был человеком. Одна минута, проведенная рядом с ним, не забудется никогда.

Пока машина обрабатывает информацию, у меня есть немного времени, чтобы задать Льву Николаевичу несколько вопросов. И я в состоянии легкого ступора глупо спрашиваю его о том, какой была погода в тот день, когда он, больной, сошел с поезда на станции Астапово.

— Дождь шел, — ответил он и, пристально посмотрев на меня изучающим взглядом, добавил: — Но вы же не об этом хотели спросить?

Я глупо промолчал, а он улыбнулся.

— Вы напоминаете мне одного юродивого, который приходил к нам в Ясную Поляну. Он говорил малопонятные вещи с чрезвычайно умным видом. Забавный народ. И счастливые они, и несчастные в одном лице. Любил я их.

— Чем же я на него похож? — спросил я, отключая машину.

— Вы хотите мне что-то сказать и не можете по каким-то причинам.

Нажатием кнопки я утопил стены в пол.

— Да, едва не забыл, — сказал Толстой. — Ваш давний друг шлет вам привет.

Я не успел переспросить его, о каком друге он говорит. В этот момент время истекло, дзенькнул сигнал готовности и два оператора вывели Толстого из зала. Время не ждет. Еще немного — и могут начаться серьезные изменения.