— Ах, черт... — выругался Горбунов. — Ладно, тогда так: срываемся затемно, часика в три, и так подгадываем, чтобы рифы проходить, как светать начнет. Годится?

Говард взял еще сигарету, окончательно разрушив узор на подоконнике, и сказал:

— Сойдет.

Через два часа пегий Бонни вкатил в комнату столик с едой. За спиной гнома возвышался Чак с автоматом. Оставив столик, Бонни осклабился и вернулся в коридор, где продолжил обдирать охранника в карты. Их неясный говор уже час как слышался из-за двери. Чак горячился и обвинял карлика в шулерстве, а тот лишь похохатывал и заверял, что ему всего лишь везет. Фантастически везет!

Хрустя галетами и запивая их «спрайтом», Говард сказал:

— Слышал про чау-чау? Это собачки такие. Их корейцы любят. Не только заводить — есть. Этих собак откармливают по науке, чтобы мясо нежнее было. Это я к тому, что нас голодом не морят. Питают.

Горбунов вскрыл банку «колы» и подхватил тему:

— А у нас в России рыба водится — налим. Его, как поймают, начинают о землю колотить, у него от этого печень в размерах увеличивается. Тоже параллель.

— Впечатляет, — хмыкнул Говард, откладывая в сторону два шоколадных батончика. — С собой возьмем. Хотя проголодаться не успеем. Чем бы ни кончилось.

— Что за пессимизм? — Горбунов взял батончик и содрал с него целлулоидную обертку. — Проскочим!

«Мне бы такую уверенность, — подумал Говард. — Или бравирует?»

— Уф, — русский оглядел опустошенный столик. — Поели, теперь можно и поспать.

— И покурить, — добавил Говард.

Горбунов встал, постучал в дверь:

— Эй, на вахте. Все выпито, все съедено, пора и баиньки. Забирайте свою телегу.

Карлик прошмыгнул мимо Андрея, схватил столик за хромированную ручку, развернул и покатил к выходу.

Чак осторожно трогал покрасневший нос.

— А что это у вас с носом случилось? — с невинным видом поинтересовался Андрей.

Охранник и гном играли «на интерес», и поскольку верзила все время проигрывал, то исправно получал колодой по носу.

— Не твое дело!

— Конечно, не мое, — согласился Горбунов. — Нос-то не мой.

Пропустив гнома со столиком, охранник с грохотом захлопнул дверь.

— Зачем дразнил? — сам себя спросил русский. И сам себе ответил: — Сдуру.

Говард приободрился: не он один, русский тоже психует.

Докурив сигарету, он лег на кровать и сказал:

— И чего они тут подслушивающую аппаратуру не поставили? Все бы про нас знали.

— Сами виноваты. — Горбунов стал устраиваться на кушетке. — На будущее будут умнее. Лучшая учеба — на собственных ошибках. Хотя я очень надеюсь, возможности использовать накопленный опыт у них не будет.

«А действительно, — задумался Говард, — что с ними дальше делать, со всей этой бандой? Ну, смоемся мы отсюда, доберемся до другого острова или материка, заявимся к властям, а дальше? Что мы скажем? Про сыворотку и мурен? На смех поднимут. Что на острове Моро оружия на несколько дивизий? Так оружием торговать не запрещено, была бы лицензия. Что были в плену и еле-еле унесли ноги? А это доказать надо, что нас прикончить собирались. Родригес и Марлоу на Библии поклянутся, что хотели нам помочь, а мы бог знает чего вообразили и в бега ударились, должно быть, совсем на плоту рехнулись».

Говард перевернулся на бок. Как же с ними поквитаться? Ничего здравого на ум не приходило. Тогда он приказал себе проснуться в три часа ночи и заснул. И увидел во сне, как они с Андреем катят на велосипеде-тандеме по бескрайней равнине. И скорость такая, что в ушах свистит. Но впереди громоздятся горы, крутить педали становится труднее, начинается подъем...

— Подъем, — объявил Горбунов. — Три часа.

Говард открыл глаза:

— Еще нет трех.

— Уверен?

— Без десяти.

— А мне не спится.

— Тогда чего другим мешаешь?

Говард прислушался. За дверью было тихо. Он на цыпочках прошел в ванную. Пустив воду тонкой струйкой, сполоснул лицо и вернулся в комнату.

— Я готов.

Горбунов кивнул и направился к окну.

— Почему ты первый? — сдавленным шепотом произнес Говард.

— А так просто, — русский занес ногу через подоконник.

И тут за дверью послышались голоса. Говорила женщина — пьяно, развязно, повелительно:

— Видеть хочу!

Эле ответил Бонни — подобострастно, но неуступчиво:

— Капитан запретил.

— А я хочу!

Раздался рык Фуфы:

— Открывай!

Фуфе ответил Чак:

— Ты поосторожней с руками-то.

Звук удара.

Карлик заверещал:

— Ты чего это? Чего?!!

Звуки борьбы. Охранник сдавленно охнул.

Кто-то упал.

Андрей вернул ногу на место — в комнату. Говард кинулся к двери и с разбега ударил ногой ниже ручки.

Дверь распахнулась.

Эля, на ней сейчас были джинсы и рубашка в шотландскую клетку, сидела на полу. Левой рукой она размазывала кровь, сочащуюся из царапин на щеке, а другой удерживала гнома, норовящего вновь вцепиться ногтями ей в лицо.

— Сука! Сука! — безостановочно верещал он.

Фуфа боролся с Чаком. Они перекатывались по полу, и охранник все пытался вытащить зажатый между их телами автомат, про пистолет в кобуре он начисто забыл. Руки Фуфы почти сомкнулись на горле охранника, однако тот вывернулся, освободил руку и ударил противника в висок. Фуфа стал обмякать, а Чак наконец-то вспомнил про пистолет. Он приподнялся и потянул его из кобуры. И можно не сомневаться, достал бы и пустил в ход, если бы Говард не провел йокомэнучи^[16], с гарантией отправив охранника в бессознательное состояние.

— Сука! Сука! Сука! — выплевывал одно-единственное слово карлик, которого Андрей обхватил поперек туловища и оттащил от девушки.

— Ну что ты вопишь? — обозлился Горбунов и сжал руки. Гном взбрыкнул ножками, дернулся и затих. — Отдыхай! — Андрей опустил карлика на пол.

Эля на коленях подползла к Фуфе и стала испуганно трясти его за плечи:

— Очнись, Фуфочка, очнись.

Фуфа застонал и пошевелился.

Эля расплакалась. Слезы текли по лицу, окрашиваясь кровью.

— И кто кому, интересно, помог? — сказал Говард.

Андрей завладел оружием охранника, а Говард сдернул с запястья Чака часы. Было десять минут четвертого.

Пора бежать. А то поздно будет.

Глава 7

Баро сорвал с окна коридора жалюзи и принялся их курочить. Через минуту в его распоряжении было несколько метров прочного капронового шнура, вполне пригодного для того, чтобы связать гнома и Чака так, что они и не шелохнутся.

Андрей между тем расстегнул на Чаке пояс из толстой, грубо выделанной кожи и попытался затянуть его на собственной талии. Затянуть-то затянул, а зафиксировать пряжкой не вышло. У охранника было изрядное брюшко, а у него после вынужденной аскезы последнего месяца живот разве что к позвоночнику не прилипал. Оставь он пряжку даже у крайней дырки, все равно смог бы крутить пояс с кобурой как хула-хуп до тех пор, пока не надоест вилять бедрами. По счастью, в кармане охранника Андрей обнаружил складной нож, чьим шилом и прокрутил дырку в нужном месте. Примерил — замечательно! Он так и сказал:

— Замечательно, — и бросил нож Говарду, который силился, но никак не мог порвать шнур на куски.

Дальнейшая инспекция карманов Чака принесла еще один ценный трофей — пачку крепчайших кубинских сигарет. Ее Андрей тоже вручил Говарду. Нужно быть снисходительным не только к своим, но и к чужим слабостям.

Накромсав шнур, Баро перевернул охранника на живот и захлестнул его щиколотки скользящей петлей. Потом согнул ноги Чака в коленях и, придерживая их, занялся руками. Их Говард завел за спину и свободным концом шнура оплел запястья. Теперь ноги Чака можно было отпустить, что Баро и сделал. Все, теперь любое движение связанного будет сопровождаться дикой болью в почти вывернутых из суставов руках. А чтобы не заорал, когда прочухается, вот тебе, паря, затычка. Действуя ножом, Говард располосовал брюки охранника и одной из получившихся лент обвязал голову Чака так, чтобы лента рассекала рот, проходя по щекам и под ушами.