Фуфа опять заворочался, засопел осуждающе.
— Не фыркай, горе ты мое луковое. Я уже столько о себе выложила, что стесняться нечего. А шлюха, Андрюша, я была классная. Мужики на меня вешались, в очередь строились, кое-кто даже всерьез жениться предлагал. Знаешь, почему? Потому что я не только ноги раздвигала, я их выслушивала. А мужикам, это я быстро поняла, не столько перепихнуться, сколько поговорить о себе охота, какие они умные, недооцененные. Им на начальника, на жену-уродину, на тещу пожаловаться охота. Вот я им и сочувствовала, утешала. За это они — прежде всего за это! — и платили. Хозяин мой панамский паспорт мне организовал, настоящий, все честь по чести, с новой фамилией, а через неделю умер — что-то у него с печенью было. Я, конечно, запросто нового «благодетеля» могла найти, но делать этого не стала, решила сама себя продавать, ни с кем не делиться. Стала ездить по городам, по странам, присматриваться-принюхиваться, где лучше. Так на Багамах очутилась. Все удачно складывалось, кто-то, наверное, и позавидует. Только не все коту масленица! Познакомилась я на пляже с бизнесменом американским. Глянулась я ему так, что он мне квартиру снял и все расходы оплачивал. Как приезжал на остров — у него какие-то дела с местными банками были, — так сначала ко мне, а уже потом к своим компаньонам. Несколько месяцев так прошло, а потом он, скотина, взял да и преставился — прямо на мне. Я в больницу названивать стала, но когда они приехали, он уж и остывать начал. С другой стороны, не позвони я, куда труп девать, на себе до ближайшей помойки тащить, что ли? Так ведь все равно найдут, опознают и опять-таки на меня выйдут. Он же из нашей связи тайны не делал, друзьям, партнерам меня представлял. Ну, стала полиция со мной разбираться: кто такая, кем ему довожусь? Особо не усердствовали, потому что какие могут быть вопросы, когда в медицинском заключении ясно написано — причина естественная: сердце нагрузки не выдержало. На беду, любовник мой оказался большой шишкой — не только в бизнесе, но и в политике. На первых ролях был в республиканской партии. А что у него с женой раздрай полный, я и так знала. Примчалась эта сучка худосочная, расшумелась, всех на ноги подняла. Очень ей хотелось меня виновницей смерти своего мужа выставить, потому что в этом случае ей по страховому полису куда большая сумма должна была обломиться. Нажала на консула, тот — на власть местную, те ссориться с друзьями-американцами не захотели, и отношение полицейских ко мне враз изменилось. Новая версия появилась, что не случайно все произошло, это я специально покойного ласками своими до приступа довела. Эротическое насилие! Вот как это называется. Я спрашиваю: «Да зачем мне это было нужно? Зачем мне сук пилить, на котором сижу?» Следователь глаза закатывает, бормочет что-то о разводе, завещании. Я в ор: «Да какое завещание?! Какой развод?! Я же шлюха! Он сумасшедшим не был, чтобы из-за меня карьеру ломать». На это полицейским ответить было нечего, однако от своего они не отступились. Стали в прошлом моем рыться, выискивать, что бы мне такое припаять, отчего я на все согласная буду, даже на «эротическое насилие». А они мне за послушание помогут, походатайствуют, чтобы срок мне дали самый щадящий из всех возможных. И вот сидит напротив меня следователь, сигару слюнявит: «Вот такая перспектива. Ну что, согласна?» Я головой мотаю: «Не убивала я». Но чем дальше, тем яснее становилось: не вывернуться, видно, судьба такая — в тюрьму сесть. Не в России, так на Багамах, в раю этом гребаном. Хотя уж лучше в раю...
Эля вылила в рот остатки содержимого, размахнулась и бросила стакан в сторону кустов. Следуя ее примеру, Андрей допил коктейль, однако швыряться посудой не стал.
— Я понимала, что не сегодня, так завтра меня арестуют и предъявят официальное обвинение. Тут-то в моей квартире и появился Тони.
Фуфа уже не сипел, не булькал горлом, но смотрел на девушку с таким отчаянием, словно на его глазах она готовилась совершить самоубийство, а он был не в силах помешать ей.
— Месяца за два до этого нас с ним познакомили. Любовник мой, американец, отправился на вечеринку и меня с собой взял. Сидим мы за столиком, вокруг люди, много людей. И вдруг они расступаются, голоса стихают, и подплывает к нам этакий мачо: белый костюм, розовая рубашка... Волосы черные, будто лаковые. На шее цепь, на цепи крест, на кресте камни, понятно, что драгоценные и дорогие. Американец мой вскакивает, руку тянет, вообще весь такой гладкий становится, до тошноты. А мачо на него не глядит, меня глазами ощупывает. Ощупал и процедил: «Представь меня». Мой аж залоснился: «С удовольствием. Познакомься, Эльвира, синьор Антонио Галлардо Родригес».
Андрей приподнялся, чувствуя, как грубая ткань шортов царапает кожу на бедрах, и поставил стакан на столик рядом с баром-этажеркой. Значит, не Элеонора, не Эльмира и не Электра. Красивое имя — Эльвира.
Девушка между тем продолжала:
— Я руку протянула. Ты бы видел, как он к ней приложился! Спросил разрешения присесть — и сел. Мой американец рдел, как маков цвет, стул ему подвинул, будто официант какой. Родригес это как должное воспринял. Нет, не так... — Эля щелкнула пальцами, словно это должно было помочь ей в поисках подходящего определения. — Не как должное. Спутника моего он вообще не замечал. В тот момент для него существовала только я! Это было видно по тому, как он на меня смотрел. А глаза у него были красивые, бездонные, с желтыми искорками в карих зрачках. Я еще подумала, что такие глаза, наверное, у гипнотизеров бывают.
— И тигров, — добавил Андрей.
Эля будто и не услышала.
— Но обаять меня он не пытался или своей воле подчинить. Он восхищался искренне! Мой американец раз-другой что-то вякнул, но мы на него даже не взглянули. Задело его это, румянцем покрылся, а на скулах, напротив, белые пятна проступили. Встал он и сказал, что пойдет пропустит стаканчик у стойки. Когда отошел, Родригес спросил: «Вы его любите, Эльвира?» Я отвечаю: «Называйте меня Эля, синьор Родригес». — «Так любите или нет?» — «Зачем вам это?» — «Мне бы хотелось знать». — «В таком случае я буду вынуждена сказать вам правду. Вы не против?» — «Говорите». — «Дело в том, синьор Родригес, что шлюхи любят за деньги. Но я — честная шлюха и сохраняю верность клиенту до тех пор, пока устраиваю его. Если это не любовь — мое тело и моя верность, — тогда скажите, что это». Он головой покачал: «Это не любовь, Эля. Но я понимаю, о чем вы. И, уважая вас, я не предлагаю деньги, хотя мог бы устроить вам жизнь куда достойнее той, которую вы влачите с этим позером. Однако если вы когда-нибудь надумаете покинуть этого янки, я к вашим услугам. Кстати, для друзей я Тони, и с этой минуты вы в числе моих друзей». — «Спасибо, Тони. Такое предложение дорогого стоит, но пока...» — «Я вас не тороплю. А теперь, с вашего позволения, я вас покину». Родригес встал, толпа снова расступилась, и он ушел. Так мы познакомились.
Эля посмотрела на бар-этажерку, вероятно, прикидывая, не вооружиться ли ей очередным стаканом и решила повременить. Ей было жалко прерываться, это лишь поначалу она не избегала пауз — до тех пор, пока собственный рассказ не увлек ее, не захватил, не околдовал. Она неслась под гору и не могла остановиться. И не хотела.
Так бывает, когда человек долго копит в себе мысли, чувства, шлифует бесконечным повторением слова, превращая их в повествование, достойное записи, публикации, внимания читателей и гонорара. И уж если ему дарует Всевышний возможность излить душу, он не упустит этот шанс.
Андрей знал, что это такое — выговориться, как упиваются этим по-настоящему одинокие люди. От Сашки знал. А еще Андрей знал, что человеку нельзя в этом мешать, грешно. Он вспомнил, как подумал о девушке в том смысле, что ей бы романы писать — детективные, с сентиментальным душком, и ему стало стыдно за свою иронию. Она не всегда уместна, ирония. Иногда за нее хочется дать в морду.
— Я ждала ареста, но вместо полицейских на пороге моей квартиры появился Тони. Меня не удивило, что ему известен мой адрес. Я бы скорее удивилась, если бы он не знал его. Он от порога сообщил, что три часа назад прилетел на Багамы, два часа назад узнал о смерти американца, час назад имел разговор со следователем, после которого тут же отправился ко мне. «Янки давят, — сказал он. — В полиции твердо решили повесить на тебя убийство. К тому же они выяснили, что ты русская». Я не поняла: «Ну и что, у меня же панамский паспорт». Тони скривил губы: «Нет ничего подозрительнее панамского паспорта. Они глубоко копают. Они послали в Россию запрос с твоей фотографией, не числится ли там чего за тобой. Числится?» — «Да, наверное, но я ни в чем не виновата». Тони успокоил меня: «Я не буду спрашивать, что именно. Я хочу помочь. Тебе надо бежать. Немедленно». — «Куда? И как?» — «Доверься мне. И собирайся, времени мало». Я выпалила: «Но я не одна». — «У тебя есть дети?» — «У меня есть Фуфа». — «Тебе так дорог этот урод?»
