Эля жадно отпила из стакана. Алкоголь на нее, казалось, совсем не действовал. Даже напротив, с каждой минутой речь становилась богаче, ровнее. Андрей был удивлен, насколько ровнее и до какой степени богаче. Дежурный стереотип, что девицы с такими формами и таким кукольным личиком не могут похвастаться ни умом, ни запасом лексики, ни складностью изложения мыслей по причине их отсутствия или крайней скудости, оказался посрамленным.
— А еще в Торжке золотом вышивают. Ризы, знамена, погоны маршальские. Такое ремесло. Давнее, про него в книжках пишут. А кто бы этих женщин видел, что у станков вышивальных стоят или с иголкой горбатятся. Стежок к стежку. День за днем. Глаза красные. К пятидесяти годам вот тебе катаракта, вот тебе глаукома. Иди, бабонька, на пенсию, расти картошку на огороде, нет тебе другого занятия.
Эля снова приложилась к стакану.
— А я себе такой судьбы не хотела. Конечно, можно было и получше устроиться — в магазине, в секретарши пойти, на вагоностроительный завод, да только не этого мне хотелось. Нас с сестрой мать холила, без отца растила, жилы рвала, говорила, что дочки все ей недоданное сполна получат. Вот я и заносилась, хвостом крутила. Ухажеров в поленницы складывала, подружек подбирала пострашнее, чтобы рядом с ними красавицей выглядеть. Матерью помыкала, да и сестрой, она меня на четыре года младше. После школы в институт поступать поехала, в Тверь, на филологический, уверена была, что поступлю, так всем и объявила. И провалилась! — Лицо девушки исказила быстрая судорога давнишней досады. — Что делать? В Торжок возвращаться стыдно, соседи засмеют, отыграются, все припомнят. Сняла угол, устроилась на работу — на рынок, польской парфюмерией торговать. Деньги небольшие, даже когда химичить научилась, больше не стало. А мне деньги не только на житье и жилье, они мне на репетиторов нужны были, я ведь от мысли в институт поступить не отказалась. Кручусь, выкручиваюсь, экономлю, а девки вокруг бойкие, говорят: что же ты теряешься, с твоей мордашкой не за лотком стоять, а в ресторанах сидеть. «А платить чем?» — спрашиваю. Они смеются: известно, чем. Я отшучивалась, берегла себя, то ли принца ждала, то ли случая счастливого. Год прошел, и показалось, выпал мне тот случай. Была я на дне рождения у девчонки одной. За столом парень сидел. Не скажу, что видный: на лицо ничего особенного, не принц, в свитерке, в джинсах. Но как взглянул он на меня, меня аж пронзило, такие у него глаза были. Познакомились, потанцевали, он меня проводить вызвался. А утром у дверей вот такой... — Эля сцепила пальцы, кольцом из рук показывая охват, — букет роз, и не корявых, из местных теплиц, а привозных, на длинных черенках. Красиво, аж сердце выпрыгивает. Так и повелось: каждое утро — букет. Сам на глаза не появляется, такая у него, значит, манера ухаживать. Потом все же пришел на рынок. Пальто дорогое нараспашку, костюм, галстук, на руке часы золотые — «Ролекс». Это я потом узнала, что «Ролекс», а в том, что не подделка, что золотые, с самого начала не сомневалась. Здоровается, спрашивает, свободна ли я этим вечером. А я стою перед ним чувырла чувырлой, холодно было, снег шел, вот я и напендярилась, и странно мне, поверить не могу, что это не с кем-нибудь, не в кино, а со мной происходит. Девки вокруг рты пооткрывали, глазами хлопают, ждут, что отвечу. И он ждет. Ну, я и говорю: «Сегодня я занята, а вот завтра...» Он проглатывает и только час уточняет, когда за мной заехать. Потом ушел, и так он шел по рынку, что люди перед ним расступались. Ну, облепили меня торговки: что да как? А я им спокойно: знакомый один, неплохой парень, заносчивый только, даже не знаю, сразу бортануть или погодя. Девки губы жмут, а я думаю, что завтра надеть. Насилу дождалась, когда хозяин лотка пришел. Я на завтра стала отпрашиваться, он покобенился немного, но в конце концов рукой махнул, отпустил. Рванула я домой и давай шмотки примерять. Все не то! У него часы золотые, костюм, а у меня гардеробчик турецкий, за километр видно, что турецкий. Вытрясла я все свои заначки и отправилась по магазинам. А заначки знаешь откуда?
— Откуда же мне знать? — пожал плечами Андрей.
Эля скривила губы в усмешке:
— Я себе только первый букет оставила, остальные в цветочный киоск относила и отдавала за полцены. Вот откуда... Ну, пошла я по магазинам. Не жмотничала, купила что нужно. Потом в парикмахерскую — прическу организовать: без выпендрежа, в спокойном стиле. Ночью спала вполглаза, а день так тянулся, что я чуть не рехнулась. С хозяйкой квартиры поругалась, мать из Торжка позвонила — и на нее накричала. Оделась загодя, сижу как на иголках. И вот — звонок в дверь. Открываю. Он! С цветами! Весь из себя!
— Красиво, — подал голос Андрей.
— Еще бы! Я же о таком обхождении мечтала. Чтобы джип-громадина у подъезда, чтобы в ресторане лабухи для меня одной песни пели, чтобы чести своей я не в предбаннике с потным юнцом лишилась, а на шелковых простынях и с человеком, которого наутро вмоготу видеть будет. Так все и случилось. И простыни были, и песни, и шампанское, и кофе в постель. Подхватило меня, закружило. В общем, влюбилась по уши. Все мне в нем нравилось: опытность его, обходительность, сила, хотя сильным он не казался, взгляд пронзительный, даже голос — он у него особенный был, будто надтреснутый. На рынке я больше не появлялась, на квартиру переехала, которую он мне снял. Он меня сразу предупредил, что делить меня не будет ни с матерью, ни с сестрой, ни с работой, что теперь я — его и ничья больше. Проверял меня, когда в командировки уезжал, звонил. Уезжал он часто, говорил, служба у него такая, разъездов требует. Возвращался довольный, вел в ресторан или казино и первый тост поднимал за то, чтобы и на этот раз у него все удачно сложилось. А ночью был, как зверь голодный.
Фуфа опять что-то буркнул, и девушка прикрикнула на него:
— Молчи! Трудно мне в себе это носить, понимаешь? — Она взглянула на Андрея: — Знаешь, чем все кончилось?
— Чем — не знаю, — сказал он. — Как — догадываюсь. Плохо.
— Догадливый... Иногда он меня с собой брал. В Москву, в Ростов, в Нижний, в Пермь, даже в Ханты-Мансийск. И за границей были — в Италии, в Австрии, в Греции. Приедем, он по делам отправляется, а я его в гостинице жду или шоппинг устраиваю. Он меня в деньгах не ограничивал. Трать, говорил, еще заработаю! Я однажды спросила, что за служба такая, если деньги для него — словно мусор какой. А это, засмеялся, не женского ума дело. За умение и за риск так платить и надо — не скупясь. Я спрашиваю: «Так это опасно?» Отвечает: «Если подготовиться, то не опаснее, чем по улице пройти. Там ведь тоже под машину попасть можно». Я больше вопросов задавать не стала, потому что поняла, почему он еще в то, первое наше утро, предупредил, что жениться на мне не собирается и чтобы я, не дай бог, не забеременела. Те слова не от холодности были, не от расчета — от жалости! Не хотел он, чтобы я одна с ребенком на руках осталась. После того разговора испугалась я страшно, в церковь побежала свечку ставить, чтобы Господь его уберег. А когда он в командировку уезжал, и вовсе места себе не находила. Чтобы отвлечься, водительские курсы окончила, потом бухгалтерские — думала, если он службу оставит, в бизнес подастся, тут я ему и пригожусь, в новом-то деле. Потом на заочный в институт поступила, опять рассказы писать стала, я этим раньше очень баловалась, меня даже в местной газете, ну, в Торжке еще, печатали. Еще на языковые курсы записалась, языки мне всегда легко давались.
«В этом мы с тобой похожи», — подумал Андрей.
Девушка помедлила, повертела стакан и продолжила:
— Как-то после занятий выхожу на улицу, иду к своему «пыжику»[11], сажусь и слышу с заднего сиденья: «Здравствуйте, Эля». Голос мужской, бархатный. Я закричать хотела, а он мне рот рукой закрыл и говорит: «Не надо. Ни себе, ни ему вы этим не поможете». Уж как я напугалась, а поняла, о ком сказано. «Не будете кричать?» Я головой покачала. Он руку опустил: «Потолковать хочу о муже вашем, Эля». Я себя в руки взяла: «Не муж он мне». — «Ладно, о сожителе. Хотя мне это слово не нравится». — «Мне тоже, — говорю. — А кто вы такой?» — «Как меня зовут и откуда я — несущественно. Поверьте, Эля, полномочия у меня имеются. И права. Вот забрался в ваш «пыжик», и ничего мне за это не будет». Я осмелела: «А вы знаете, кто мой... друг? Между прочим, серьезный человек. И служба у него серьезная. Вам это с рук не сойдет». Он засмеялся: «Тут вы заблуждаетесь. Вот вы, Эля, спросили, знаю ли я, кто ваш друг. А сами-то вы знаете? Что вы вообще о нем знаете? Где родился, где учился, где работает, кто родители — все это вам неизвестно, не так ли? Или, скажем, почему у него нет друзей, таким вопросом задавались?» Я вспылила: «Мало ли почему! У него характер сложный и работа тяжелая, устает очень, все время в разъездах». Он опять смеется: «Работа у него тяжелая, это верно. И опасная. И ограничения налагает на появление в шумных компаниях. Вы где познакомились? На дне рождения...» Я удивляюсь: «Кто вам сказал?» — «Неважно. Это было его упущением. Не должен он был там появляться. Но так получилось, что его знакомый, с которым он в тот день встретился, оказался братом девушки, отмечавшей свой праздник. Вот он и не утерпел, заглянул на огонек. Атам — вы. Запал он на вас, Эля. Такое бывает». Мне даже обидно стало: «И что в этом такого? Это что, преступление?» Он: «Не преступление, это рядом с преступлением».
