Выбравшись из-под веранды, Говард пополз к ангарам. За ящиками поднялся на ноги, побаюкал разболевшуюся руку, поправил бумажную повязку и, пригибаясь, пошел вдоль штабеля.

Да, попали они с Горбуновым. Ничего себе местечко! Уголовники, садисты, психопаты. И хозяин, который явится завтра и все решит. А вдруг не помилует?

Говард помедлил за пирамидой бочек, пытаясь определить, не окажется ли на виду у стоящего в «секрете» часового — вроде нет, — и направился к ближайшем ангару.

Двери оказались заперты на засов с большим навесным замком. Другого пути для проникновения внутрь не было: глухие стены и ни одного окна, даже вентиляционных отверстий нет.

Говард обследовал еще два ангара, везде та же картина.

Он поднырнул под маскировочную сеть, прикрывавшую ближайший штабель. Ящики: деревянные доски, железные накладки, откидные крышки, два запора в виде рычажных петель. Говард хотел оттянуть рычаг, чтобы петля соскочила с крючка на стенке ящика, но в последний момент удержался. Ощупал крючок — так и есть: пломба. Хотя что ему пломба? Его здесь нет и не было, а пломбу повредили при выгрузке ящиков. При выгрузке откуда? Да из самолетов, конечно! Вот зачем хозяину острова такая длинная, широкая, с бетонным покрытием взлетно-посадочная полоса.

И все же Говард не стал срывать пломбу. Он раскрутил проволоку, продернул ее повыше и только после этого переломил. То же он проделал со второй пломбой. Затем отомкнул запоры и приоткрыл ящик.

Пахнуло ружейной смазкой. Он запустил руки в ящик, стал ощупывать содержимое, и руки подсказали — автоматы Калашникова. Говард не удивился, более того, именно этого он и ждал, ну, не обязательно «Калашниковых», а чего-то подобного. Потому что в таких неподъемных опломбированных ящиках со стальными накладками может храниться только оружие. Ему ли, бывшему солдату армии Соединенных Штатов, столько раз и видевшему, и таскавшему их, этого не знать!

Он опустил крышку, нацепил и скрутил пломбы. Если автоматы здесь сваливают, как дрова, прямо под открытым небом, то какой ценности груз хранится в ангарах? В ядерные боеголовки, похищенные с советских, а ныне российских полигонов, как-то не верилось. Это для Голливуда, а он в параноики не записывался. Может быть, в ангарах пластиковая взрывчатка, коробки с детонаторами, оптикоэлектронное оборудование. И это уже не кино, это — возможно.

Говард выбрался из-под сети и отправился в долгий кружной путь к дому, негаданно ставшему их с Андреем пристанищем. Никто ему не встретился, никто его не заметил. По дороге он заглянул в окно виллы: девушка спала, откинувшись на спинку кресла и забыв руку на голове Фуфы. А тот... Фуфа был неподвижен: он боялся пошевелиться и тем разбудить свою хозяйку. Глаза Фуфы были открыты.

«Неужели он действительно никогда не спит?» — подумал Говард.

Гном по имени Бонни тоже бодрствовал — давил угри на носу и от удовольствия елозил ногами по полу.

Говард перелез через ограду и нащупал ногой выступ. Поднявшийся ветер гладил его спину и прижимал к стене дома. Три метра до окна Говард преодолел легко и просто. Уже перемахнув через подоконник, он присел от неожиданности, услышав:

— Где тебя носило?

Андрей сказал это еле слышно, из чего Говард сделал вывод, что Горбунов в курсе насчет стража по ту строну двери.

— Гулял.

— От тебя воняет.

Говард отправился в ванную, злясь на Горбунова: ему бы так поползать! Помойка под верандой — это не Майами-Бич. А еще там крысы живут.

И еще. Между прочим, он для них обоих старался, и, пока Горбунов тут почивал, как одалиска в гареме, он жизнью рисковал. По карнизам туда-сюда ползать — это не по Дисней-парку прогуливаться. Здесь если шмякнешься, так костей не соберешь.

Так что нечего вертеть носом!

Впрочем, справедливости ради Говард вынужден был отметить, что изгваздался изрядно, вон, и руки в ружейной смазке. Зато бинты под бумажными полотенцами сохранили свой чистый вид. Говард спустил полотенца в унитаз.

Поблаженствовав под душем, он вернулся в комнату. Андрея в ней не было. Говард подошел к окну, перечеркнутому светлеющей линией горизонта, и только собрался высунуться, как сбоку появилась рука. Пальцы Горбунова ухватились за подоконник, и мгновение спустя Андрей уже перелезал через него.

— Подвинься, — сказал он, отдирая от предплечья марлевую наклейку. Плюнул на нее и стер с подоконника масляное пятно. Потом скатал марлю и выбросил в окно. Никакой демонстрации в этом не было, но Говард попенял себе: вот же, о бинтах не забыл, а об этом... Он не сомневался, что Горбунов стер предательские следы его ночной прогулки и с перил ограды.

— Ну-с, что видел, что слышал? — Андрей опустился на кушетку и привычно затеребил лишенное мочки ухо.

Рассказ Говарда, приправленный табачным дымом, Горбунов сопровождал сдержанной мимикой. Но не перебивал и своего отношения до поры не высказывал.

— Ты-то что думаешь? — спросил Говард, завершив повествование и прикончив вторую сигарету. За окном быстро светлело.

— Я думаю, почему ужина не было? Я на такой рацион не подписывался. А если по существу, то мы, мистер Баро, по уши в дерьме. И самое поганое, что от нас ничего не зависит! А я не люблю, когда от меня ничего не зависит.

— Но что мы можем? Бунт учинить, революцию? Силы не равны. Покрошат.

— Да уж, миндальничать не станут. Поэтому придется дожидаться хозяина острова, а там уж поглядим... Кстати, как тебе без бороды?

Говард опешил от того, насколько легко Андрей сменил тему. Расклад — паршивее только в книжках, а русский — о пустяках. Хотя, с другой стороны, так и надо: не зацикливаться, не готовиться к худшему и не грезить о лучшем. Если от них ничего не зависит, надо просто ждать, заполняя время делами самыми обыденными. Например, бритьем.

— Свежо, — сказал Говард. — И легко.

Горбунов скрылся в ванной. Зашумел душ, Андрей заохал от удовольствия. «Или от боли», — поправил себя Говард, вспомнив о рубцах на коже Горбунова и содранных наклейках. Он прилег на кушетку и заставил себя не думать о будущем.

Его разбудил голос:

— Завтрак.

Гном Бонни многословием не отличался. Вкатив сервировочный столик, он немедленно ретировался к двери и прикрыл ее за собой.

На этот раз еды было больше, и была она разнообразнее. Даже кофе не забыт. Плохой, правда, американский.

— Без кофеина, — поморщился Андрей, лицо которого, лишенное растительности, показалось Говарду молодым и незнакомым. — Что у вас, американцев, за манера такая — нормальные продукты портить?

Говард прореагировал на это своеобразно — налил себе еще одну чашку. Пускай эта бурда и ему не по вкусу, но Америка-то тут при чем?

— А это что?

Горбунов достал с нижней полки столика два пакета с написанным по-испански слоганом и ликом грудастой девицы. Вытряхнул содержимое на кровать.

— Не саван, — сказал Говард. — Это радует.

В пакетах были шорты, футболки защитного цвета и пластиковые сандалии.

Они переоделись.

Бонни заглянул в комнату.

— Э, любезный, — обратился к нему Говард. — Как насчет прогулки?

Карлик ухватил столик и покатил его к выходу.

— Окно, — проскрипел он. — Дышите.

— Это он о свежем воздухе, — перевел Горбунов. — Тюремный режим.

— Зачем же так? — с нотками укоризны произнесла, появляясь в дверях, миссис Риггс. — Вы же не в наручниках, не так ли?

— Не в наручниках, — согласился Говард. — Но под замком.

— Это для вашей безопасности.

— Разве нам угрожает опасность?

— Ну, мало ли. Вдруг вам захочется отправиться на экскурсию по острову? Лечи вас потом... Мне лишние пациенты не нужны.

— Особенно строптивые, — заметил Горбунов. — Пожалуйста, не корите нас за вчерашнее, миссис Риггс. Ведь понимаем, что нужно, медицина требует, а страх все равно сильнее. Это я об уколах. Извините.

Миссис Риггс поставила саквояж на кушетку.

— Это бывает. Когда больной упирается. К сожалению, иных мер, кроме уговоров и апелляции к здравому смыслу, мы себе позволить не можем.