Свет в комнате был приглушенным. В кресле-качалке сидела девушка. Перед ней стоял аквариум размерами по меньшей мере три метра на два. Вода в аквариуме подсвечивалась лампами, которые горели то сильнее, то слабее. Рыбы самых немыслимых расцветок и форм сновали за стеклом. Из динамиков по бокам аквариума лилась тихая музыка — напевная и щемящая. Казалось, рыбы грустят и танцуют.

В руке Эля держала бокал с янтарной жидкостью. Вот она подняла его, сделала глоток и вновь опустила руку на подлокотник.

Это было красиво — и аквариум, и девушка, не отрывающая глаз от танцующих рыб. Это было бы волшебно, если бы у ног Эли не сидел человек, которого девушка называла Фуфой. («Что это значит?» — спросил тогда Говард у Андрея. «Ничего», — ответил Горбунов.) И если бы на голове Фуфы по-прежнему был платок. И если бы Эля не гладила его свободной рукой по покрытой шрамами и не прикрытой волосами голове. Это было отвратительно и притягивало взгляд: синяя кожа и шрамы — красные, вспученные, протянувшиеся от лба к затылку, от уха — к уху.

Глаза Фуфы были полузакрыты. Он что-то заунывно напевал — не в такт и не в лад мелодии из динамиков.

Девушка провела пальцами вдоль бугрящегося шрама, спустилась к виску, где была заметная вмятина, обвела ее, снова вернулась к шраму. Сказала что-то...

Говард отступил в темноту. Он бы и рад был подслушать, но девушка и Фуфа говорили по-русски. Оставалось сожалеть, что на плоту он не откликнулся на предложение Горбунова взять у него, убийства времени ради, несколько уроков великого языка Толстого и Достоевского.

Он обследовал другие светящиеся окна. Где-то дорогая вычурная мебель, где-то подчеркнуто простая — но не дешевая. И ни души. Конечно, кроме девушки и Фуфы на вилле вполне мог быть кто-нибудь еще. И наверняка был. Повара, горничные, камердинер с мажордомом могли мирно спать в неосвещенных комнатах. Только не охранники, этим головорезам доступ на виллу вряд ли разрешен. Где же их обиталище? И где капитан?

Говард стал подниматься к складам. Его босые ноги уверенно ступали по остывающей, но еще теплой земле. Передвигался он беззвучно и потому вовремя услышал шаги и негромкий разговор. Он укрылся за деревом, ствол которого был покрыт смолистыми, остро пахнущими потеками. Вскоре он увидел людей, точнее, огоньки их сигарет. Вероятно, это были сменившиеся часовые, потому что ступали они тяжело и разговаривали не слишком оживленно.

Охранники свернули к ангарам и скрылись за дальним из них. Говард отправился следом. Завернув за ангар, он увидел приземистое здание с двускатной крышей. Это была типичная казарма, облагороженная разве что большой верандой. На веранде стояло несколько стульев, два были заняты.

Подойти к зданию напрямую и остаться при этом незамеченным было нереально, поэтому Говард обогнул ангар с противоположной стороны, после чего, прикрываясь штабелями ящиков, преодолел еще метров сорок. Теперь до торца казармы оставалось рукой подать. Можно было бы перебежать, но Говард не стал рисковать, лег и пополз.

Здание было возведено на каменном фундаменте, а веранда — на сваях, поэтому Говард не стал задерживаться у стены, а сразу протиснулся в щель между настилом и землей. Под верандой было мусорно, пыльно, а еще — смердело. Говарду захотелось чихнуть, но он потер переносицу и удержался.

— Что за гости у нас?

Грубый, испорченный табаком голос прозвучал совсем близко.

— Их девка подобрала, — последовал ответ. — У дальнего рифа. На плоту были. Худые, как скелеты. Земекис не хотел подходить, а девка приказала.

— Чего ей взбрело? Какого дьявола надо было их сюда тащить?

— Ты меня спрашиваешь?

— А кого мне спрашивать? Себя? Я у леса весь день проторчал, чуть не испекся.

— Земекис говорит, один из них — русский. А девка — кто? Тоже русская. И Фуфа. Вот и думай.

— Тут и думать нечего. А как они на плоту оказались?

— Вроде бы яхта у них затонула.

— Повезло им.

— Что затонула?

— Что Земекис не один на катере был. Колченогий развлечься любит, особенно пострелять. Даром что одноглазый и руки нет. А теперь что? Где они?

— Под замком. Бонни за ними смотрит.

— Ха! И карлу припахали. Он с них живьем кожу спустит. Мастер!

— Трогать не велено.

— Переживает, наверное. Ему это в кайф.

— Был бы ты таким уродом, и тебе в кайф было бы. Это вроде как болезнь.

— Ни черта! С мозгами у Бонни все в порядке. Просто ему это в кайф.

— А почему? Потому что урод, tonto^[9]. Завидует тем, у кого и руки нормальные, и ноги, вот и глумится.

— Ну, не знаю. Может, он еще мальчишкой мух пальцем давил. А с несмышленыша какой спрос? А вот кто верняком на голову болен, так это Фуфа. Ты его черепушку видел?

— Один раз. Он же в платке ходит.

— И я один раз, но мне хватило. Ты знаешь, он ведь не спит совсем. Ему как голову проломили, у него что-то там сдвинулось, он спать и перестал.

— Нам бы такого в часовые!

— Размечтался. Он при девке. Любого порвет, мигни она только.

— А если она на хозяина... ну, того... мигнет?

— Порвет и хозяина! Только она не дура, чтобы руку кусать, которая ее кормит. Красивая, а не дура. И откуда ее только хозяин выкопал?

— Разное говорят.

— Что-то ты разговорился, Чак, — произнес над Говардом третий голос.

О доски настила ударился стакан, запахло пролитой текилой.

— Ох, и напугали вы меня, господин капитан. И как вам только удается так к людям подобраться, чтобы ни звука? — Чак говорил с угодливым восхищением. — В джунглях, наверное, вам цены не было.

— Мне и сейчас цены нет. А ты поменьше язык распускай. Ты здесь кто? Охранник. Вот и охраняй. Тебе за это деньги платят — раз, от закона оберегают — два, лечат — три. Остальное не твоего ума дело.

— Больше не повторится!

— Верю. А то я уж думать начал, что с тобой, таким разговорчивым, делать: то ли Бонни отдать, чтобы он тебе язык укоротил, то ли миссис Риггс предложить для опытов, не все же ей на обезьянах упражняться. Или, может, поближе с красавицами познакомить?

— Капитан!!!

— А ты, Дейтон, чего притих? Мне ведь все едино — кто говорит и кто слушает. Пожалуй, тот, кто слушает, даже хуже. Потому что спрашивает.

— Господин капитан, я же так просто. Ведь сидим тут безвылазно, ничего не происходит, свихнуться можно от скуки.

— А ты здесь как раз для того, чтобы ничего не происходило! Другие терпят, а тебя, значит, тоска заела? Может, тебя в Штаты, домой потянуло? Напомни-ка мне, сколько тебе там светит. Лет двадцать? И не только мне напомни — себе. Так что благодари бога, что ты здесь, и хозяина благодари.

— Я хозяину жизнью обязан, — истово проговорил Дейтон. — Я за него любого на тот свет отправлю.

— И меня?

Ответил охранник после паузы:

— И вас.

— Молодец! Я другого ждал, а ты меня порадовал. Не представляю, правда, как бы тебе это удалось, но хвалю. За такое рвение и выпить можно. Плесни мне, Чак.

Говарду опять захотелось чихнуть, он вцепился пальцами в переносицу, потом зажал ноздри и рот, чтобы не издать ни звука. Но содрогнулся — и хрустнуло, зашуршало.

— Что это? — насторожился капитан. — Опять крысы?

— Никакой яд их не берет, — доложил Дейтон. — Сколько ни кладем отраву, не помогает. Исчезнут на пару дней, а потом опять тут.

— Делайте что хотите, — досадливо произнес капитан, — но чтобы крыс тут не было. Завтра хозяин приезжает, и не один — с другом. Если хоть одна хвостатая тварь им на глаза попадется, я из вас китайскую лапшу настругаю. Ясно?

— Так точно, сэр, — гаркнули охранники.

Над головой хлопнула дверь, капитан оставил подчиненных одних. Говард стал медленно отползать назад. Он не знал, как и когда Дейтон и Чак будут бороться с крысами, но допускал, что не станут откладывать, а прямо сейчас полезут под веранду, чтобы раскидать очередную порцию отравы. А там мужик в трусах!

Смешно.

Кто-то пискнул, кто-то пробежал по ногам, кто-то блеснул красным глазом в темноте. Ясно кто — крысы. И это уже было не смешно, а противно.