Уточняют и дополняют свидетельство Шмидтке показания его сослуживца Гельмута Либе; последний на допросе 8 сентября 1946 г. показал:

[...] В Ровенской операции участвовал весь личный состав 315-го полицейского батальона, за исключением нескольких полицейских 3-й роты, оставшихся в Житомире охранять управление штаба и склады. На Ровенскую операцию мы ездили на грузовых автомашинах. Мы выехали из Житомира в обеднюю пору, а вечером были уже в г. Ровно. Это было в начале ноября-месяца 1941 г., числа не помню. Ночью часть нашего и других полицейских батальонов оцепила город, а остальная часть находилась в боевой готовности. В эту ночь мы не спали. В день нашего прибытия в г. Ровно евреям были разосланы повестки, в которых всем евреям, находившимся в городе, предлагалось на следующий день собраться на большой площади (названия её не помню). В этих извещениях было написано, что евреи будут переселяться в другой город и им предлагалось взять с собой на несколько дней питание, белье и т.п. На следующий день, в 6 часов утра, на этой площади собралось несколько тысяч евреев, но не все. Тогда мы получили приказ обыскивать дома и обнаруженных там евреев конвоировать на указанную площадь [...] Я в составе группы из 4-х полицейских - вахтмейстеров Маергофа, Пятки и ещё одного (фамилии не помню) - получил приказ от ком. отделения Матмюллера обыскать дома с одной стороны малого переулка и всех обнаруженных там евреев конвоировать на площадь. Когда мы пришли в этот переулок, евреи собрались уже напротив своих домов. Мы обыскали их жилища, но никого не обнаружили. После проверки домов мы собрали всех евреев, находившихся в переулке, и направились с ними на сборный пункт. Сколько евреев находилось в сопровождаемой нами колонне, я не знаю, может быть, несколько сотен, тысяча или больше человек. В 7 часов 30 мин. было построено начало большой колонны, с обеих сторон и спереди оцепленной полицейскими. Полицейские нашего батальона повели эту колонну за город. Из оставшихся евреев быстро выстраивались новые ряды и присоединялись к уходившим, так что получилась одна сплошная большая колонна. До 11.00 были построены все евреи, находившиеся на площади, в большую колонну, которую постепенно оцепляли полицейские и сопровождали на одну полянку, расположенную в лесу в 4 км от г. Ровно. Я лично сопровождал конец этой колонны. Мы шли по левой и правой сторонам дороги, на расстоянии 5-6 метров друг от друга. Прибыв на полянку, я был включён в оцепление находившихся там евреев; вся полянка была окружена полицейскими нашего и других полицейских батальонов. Через лес и небольшое болото был выстроен так называемый коридор из полицейских, по которому евреи шли на луг, где их расстреливали полицейские 320-го батальона. Расстрелы производились сначала в 4 больших ямах, приготовленных для этого по приказанию 320-го полицейского батальона. Каждый еврей был вынужден раздеться наголо, влезть в яму, лечь на трупы уже мёртвых евреев и тогда был из пистолета расстрелян. Когда все 4 ямы были заполнены трупами, был отдан приказ расстреливать в окопах, находившихся на возвышенности за лесом. Постепенно трупами евреев были заполнены все окопы. Оставшиеся евреи были расстреляны на лугу и так брошены. В течение первого дня мы не успели уничтожить всех евреев, так что на следующий день, приблизительно до 11.00, были расстреляны остальные 4-5 тысяч человек. Они ночевали на полянке в лесу под открытым небом. Ночью падал снег и было очень холодно. На следующий день все маленькие дети оказались замёрзшими насмерть [...] После операции командир 2-й роты старший лейтенант Кранайс выстроил нас и приказал сдать все вещи, взятые нами у евреев, потому что всё это является государственным имуществом. Затем мы уехали в Житомир [.. .]^{43}.

Уцелевшая во время расстрела Кристина Новаковская вспоминала о пережитом после освобождения Ровно:

5 ноября в г. Ровно были развешены объявления о том, что лица еврейской национальности, не имеющие удостоверений с места работы, так называемых «арбайтсшайнов», обязаны явиться на следующий день, т.е. 6 ноября 1941 г., к 6.00 утра на Костельную площадь на Грабнике для эвакуации из города. До этого в городе ходили слухи, что нас всех должны куда-то выслать, у людей не было и мысли, что их собирают для расстрела. 6 ноября вся наша семья - отец, мать, сестра, брат, дядя и тётя - пришли на Костельную площадь на Грабнике. Шёл мокрый снег, дул пронизывающий ветер, было темно, но сквозь бурю и непогоду тысячи людей шли со всех концов города к площади. Никого, кроме евреев, на улицах не было, так как приказом гебитскомиссара в городе было объявлено чрезвычайное положение, причём было запрещено появляться на улице людям нееврейской национальности. Мужчины шли с узлами на плечах - немцы разрешили взять с собой ценные вещи и запас продуктов питания; шли женщины, неся на руках детей, шли старики, здоровые вели под руки больных. К 10 часам утра мы, наконец, добрались до площади. Ещё не доходя до площади, люди начали чувствовать что-то недоброе: все прилегающие кварталы были оцеплены эсэсовцами и [местными] полицейскими. Повернуть назад не было возможности - полиция не разрешала, да и люди шли такой плотной массой, что не было места даже повернуться, не только пойти против течения. Шедшие сзади и не видевшие полицейских напирали в каком-то безумии. Наконец, часов в 12 - начале первого площадь была забита людьми до отказа. На пригорок поднялся немец и объявил через рупор собравшимся, что все принесённые с собой вещи - узлы, пакеты, чемоданы, свёртки и проч. - следует оставить здесь, на площади, сложив их в кучу. Через полчаса выросли несколько бугров из вещей. После этого нас повели по двум дорогам в с. Сосенки, что в 2-3 километрах от города. Теперь уже нас конвоировала тройная цепь [местных] полицейских и эсэсовцев. О бегстве не могло быть и речи. Подходя к Сосенкам, мы поняли, что пришли на смерть. Моим глазам представилась кошмарная картина, от которой даже теперь, когда угроза смерти давно миновала, кровь стынет в жилах. Ров был длиной метров в 100. Через ров перекинуты брёвна. На брёвнах, выстроившись в затылок, стоят человек 10-20. Длинная очередь из автомата - и люди, как скошенные колосья, падают в ямы. Неподалёку ото рва было ещё несколько ям. Всех заставляли раздеваться донага и подходить к яме - мужчины и женщины по отдельности. Каждый [палач] практиковал свой способ убийства: одних выстраивали вдоль ямы лицом к яме - и немец поочерёдно стрелял каждому в затылок; других ставили перед ямой на колени, третьих заставляли бежать к яме и, когда человек приближался к яме, в него стреляли, и т.д. Одних маленьких детей бросали в ямы живьём, других подбрасывали вверх и стреляли на лету. Все это сопровождалось предсмертными стонами и криками умирающих, хохотом палачей. Если кто-нибудь из обречённых пытался бежать в сторону, его пристреливали. Поработав, таким образом, час-два, немец подходил к столику, выпивал рюмку водки, закусывал бутербродом с колбасой и снова продолжал свою гнусную работу. С наступлением ночи я, голая и до предела измученная виденным, потеряла сознание. Ночью мне каким-то чудом удалось спастись - я проползла между цепями полицейских и добралась до своих знакомых на окраине города. Все мои родственники были расстреляны вместе с 18000 евреев Ровно. Имена палачей я не знаю - там были эсэсовцы, гестаповцы, украинско-немецкие полицейские. Расстрел продолжался почти трое суток^{44}.

Вскоре после акции в Ровно два взвода 1-й роты 320-го полицейского батальона по распоряжению СД расстреляли около 1400 евреев в Костополе^{45}. Принимавший участие в этой акции бывший командир роты Альфред Вебер после войны вспоминал:

[...] Что касается расстрелов в Костополе, то я однажды под вечер был вызван к командиру батальона Даллу. Он сообщил, что на следующий день в Костополе будут расстреляны евреи и что моя рота должна оцепить место казни. Моя попытка побудить командира батальона отозвать приказ об оцеплении не удалась. Я обратился к Даллу с этой просьбой потому, что на мой вопрос, кто произведёт расстрелы, он ответил: «Вероятно, СД». Этот неуверенный ответ породил во мне опасение, что наше подразделение на месте будет назначено для расстрелов. Но командир батальона Далл настоял на своём приказе. При этом он особенно отметил неоднократно упомянутое мною высказывание обергруппенфюрера Екелmна. На следующий день я примерно с 50 членами моей роты на 2 автомашинах поехал в Костополь. На месте мы произвели предписанное оцепление. Евреев ещё там не было. В то время, как лейтенант роты «Остланд», который тогда был прикреплён к моей роте, остался с людьми, я пошёл к подъездной дороге. Там я встретил командира батальона Далла, одного оберштурмбаннфюрера и одного старшего офицера СД или СС, которые приехали на машине. Оберштурмбаннфюрером был тот человек, с которым я уже сталкивался в Ровно. Примерно в это время связной передал мне, что евреи доставлены на предусмотренное место. На лесной дороге, которая находится между подъездной дорогой и будущим местом казни, оберштурмбаннфюрер сильно обругал меня, так как я ещё не приступил к казни. Я возразил, что получил приказ только оцепить место казни и что ожидаю расстрельную команду СД. Оберштурмбаннфюрера никоим образом не интересовало моё возражение, он продолжал свои обвинения, причём досталось и командиру батальона Даллу. Гауптману Даллу и мне штурмбаннфюрер заявил: «Немедленно начинайте». Тогда гауптман Далл приказал прикрепленному к моей роте лейтенанту роты «Остланд» немедленно сформировать из членов моей роты две расстрельные команды, которые должны были действовать у двух ям. Лейтенант выполнил приказ, и приблизительно 300-400 евреев были расстреляны членами моей роты. Во время казни я оставался на лесной дороге, другие господа также оставались поблизости и беседовали. После того как казнь была закончена, я сразу с членами моей роты на машинах поехал обратно в Ровно [...]^{46}.