Мещеряков продолжал молча раскладывать карты. Потом, не поднимая глаз от пасьянса, кивнул:

— Пожалуй.

Лицо Кадырова было совершенно бесстрастным. Он смотрел на Овчинникова, не отрываясь и не произнося ни звука.

— И вот на красных у Шмаковки навалится уже четыреста пятьдесят человек с трофейными пулеметами, — спокойно продолжал Овчинников. — Дел — на десять минут. После этого ничего не помешает взорвать мост с эшелоном. Вот и все. В отличие от вашего пасьянса мой не может не сойтись.

— И мой сошелся. — Мещеряков смешал карты и поднял глава на Овчинникова. — К удаче. — Он улыбнулся. — Как вы додумались?

— Я закончил академию генштаба и шесть лет воевал — сначала с немцами, потом с красными, — сухо объяснил Овчинников. — Когда Камчатов сказал об эшелоне, я понял: вот она, удача!

Кадыров передернул плечами и, кивнув на Овчинникова, со злой усмешкой сказал Мещерякову:

— Он так рассчитал за красных, будто с ними советовался.

Есаул расхохотался.

— Просто, как все гениальное, — весело сказал Овчинникову. — Дети природы дьявольски проницательны: инстинкт вернее формальной логики.

Овчинников, не глянув на Кадырова, брезгливо поморщился:

— Предпочитаю все же формальную логику. Она для белых и для красных одна. Разумеется, ваше дитя природы о ней не слыхало. — Последовал пренебрежительный кивок в сторону Кадырова. — Жаль, что вы с ним играете на равных.

— Полно, господин Овчинников, неужели вы обнесены чувством юмора? — примирительно сказал Мещеряков.

— У нас не партия в покер, я не расположен шутить, — зло парировал Овчинников. — Надоели дурацкие ловушки. Думал, что после фальшивого расстрела вы угомонились. Вижу, что ошибся.

Мещеряков усмехнулся. Потом, уже серьезно, негромко произнес:

— Знаете, капитан, для меня наша встреча — большая удача.

— Для меня также, — успокоившись, сказал Овчинников. — Но, пожалуйста, держите своего подручного на короткой сворке.

Кадыров побледнел. Есаул сделал ему знак сидеть смирно. Помолчали. Потом Овчинников спросил Мещерякова:

— Как вы поступите, когда освободите тюрьму, уничтожите красных и взорвете мост? Если, конечно, это не секрет.

— От вас нет секретов, — почти торжественно произнес Мещеряков. — Я немедленно уйду с отрядом в Маньчжурию. В России больше делать нечего. Вмешиваться в нашу агонию под Владивостоком бессмысленно. Разумнее укрыться за кордоном. Собрать силы для новой схватки. Как сделал в восемнадцатом году адмирал Колчак. Потом мы, как он, снова перейдем границу Маньчжурии. Надеюсь, в остальном мы будем счастливее адмирала. И уж тогда — о, тогда на каждом столбе от Читы до Москвы будет болтаться по коммунисту!..

Ноздри Кадырова плотоядно дрогнули. Лицо Мещерякова от волнения побледнело.

— Сад, где на деревьях развешаны красные? — недоверчиво осведомился Овчинников. — А вы уверены, что вас поддержит народ? Одними солдатами войны не выиграть.

— В каждом городе есть наши люди, — сказал есаул. — У красных они вне подозрений. Эти люди — ножи в спину революции. Они наша надежда, а не народ. Народ — быдло. Лишь бы нажраться. Ему все равно, кто правит: царь в короне или комиссар в картузе. Историю делают одиночки, а не стадо.

— Красивые слова, — скептически поморщился Овчинников. — Всем надо оставаться здесь, а не уходить за границу. Оставаться и драться до конца.

— Так вы и намерены поступить? — осторожно спросил есаул.

— Разве вам не нужен еще один агент в их тылу? — вопросом ответил Овчинников.

— Нужен, — кивнул есаул. — Очень нужен. Да еще такой, как вы. Хороший агент в тылу врага стоит армии. Но наши люди надежно законспирированы. А вы слишком на виду, слишком рискуете. — Мещеряков покачал головой и с явной симпатией сказал: — Уходите с нами, капитан. Здесь вы пропадете. Ни за грош пропадете. Именно умение проигрывать отличает профессионала от любителя.

— Моя война не окончена, — сказал Овчинников. — Красные ценят военспецов. Командир взвода — первая ступенька. Поднимусь выше, а там посмотрим!

— Думаете, массовый побег из тюрьмы пройдет для вас бесследно? — с сомнением спросил есаул.

— Я в этом уверен, — ровно произнес Овчинников. — У моста меня ведь не будет. В четверг вечером в клубе премьера любительского спектакля с моим участием. Вы расстреливаете засаду из пулеметов, а я стою у рампы на коленях перед Ниной Петровной и палю себе в висок из незаряженного браунинга. Лучшего алиби не бывает.

— Что ж, вам виднее, капитан… — Есаул глядел на Овчинникова с грустью и словно бы уже издалека, с другого берега. — Очень жаль, что вы не уйдете с нами. Бог свидетель, я сделал все возможное, чтобы вас убедить.

— У каждого своя дорога, — твердо сказал Овчинников и встал из-за стола. — Спасибо за угощение. Рад, что план вам подошел.

Он надел шинель и буденовку. Уже в дверях обернулся и с улыбкой произнес:

— Подарок Шерифу — за мной.

Разговор этот происходил поздней ночью. А на следующий вечер Мещеряков стал претворять в жизнь так понравившийся ему план капитана Овчинникова.

В ресторанном зале сновали между столиками расторопные официанты, вовсю веселились раскормленные нэпманы и их стройные подруги. На эстраде чернявый малый в соломенном канотье, отбивая чечетку под аккомпанемент смело декольтированной пианистки с пышным бюстом, сипло пел:

Внезапно за столиком у окна словно граната взорвалась: подгулявший купчик с размаху швырнул о пол хрустальный фужер.

— Пей, гуляй, душа на полянку! — орал он. — Однова живем!

В зале наступила настороженная тишина. К скандалисту поспешил хозяин, толстяк в мятом смокинге. С опаской наклонился над купчиком:

— Прошу вас, потише…

— Сгинь! — ощерился гость. — За свои кровные гуляю!

И стал швырять на пол другие фужеры. Стекло брызнуло под ноги перепуганному ресторатору. Подбежал усатый милиционер:

— Перестаньте хулиганить, гражданин!

— И ты, гнида, туды же? — Пьяный повернул к блюстителю порядка белые от ненависти глаза и, схватив со стола тяжелую нераскупоренную бутылку с шампанским, бросился на милиционера. После короткой борьбы тот исхитрился завернуть хулигану руку за спину. Бутылка покатилась под стол. Милиционер потащил купчика к выходу.

— Недолго вам, иудам, править! — истошно орал скандалист. — Всех Мещеряков перевешает!.. Пер-р-ревешает!.. У-у-сех!..

У выхода он с размаху лягнул уставленный яствами стол. Стол опрокинулся. Зазвенела разбитая посуда, расползлись по полу салаты и заливные, вскочили с мест люди.

В вестибюле ресторана милиционер, крепко держа купчика, строго приказал бородатому галунастому швейцару:

— В ЧК звони. По их части карась.

Исполнительный швейцар принялся что есть сил накручивать ручку громоздкого настенного телефона.

— У-у-сех пер-р-ревешает!.. — с новой силой взвыл буян.

Швейцар, приложив к уху мембрану, испуганно объявил милиционеру:

— Так что — глухота! Спортился!

Блюститель порядка в сердцах чертыхнулся и стал выталкивать скандалиста на улицу. Тот энергично сопротивлялся, все норовя ударить милиционера ногой, но тот был настороже.

Столпившиеся на тротуаре прохожие с любопытством наблюдали, как из распахнутых швейцаром дверей ресторана «Версаль» багровый от натуги милиционер вытаскивал упирающегося купчика в суконной поддевке и лаковых сапогах «бутылками».

— Последние деньки доживаешь, сволочь краснопузая! — цепляясь за дверной косяк, истошно орал хулиган милиционеру.

Прохожие ежились, опасливо переглядывались, прятали глаза. Из переулка шагом выехала как бы случайно оказавшаяся здесь пролетка без седока. На козлах степенно возвышался возница, доставивший Овчинникова в лес. Обрадованный швейцар, суетливо размахивая руками, кинулся к экипажу. Извозчик остановился у ресторана. Милиционер вбил буяна в пролетку и, облапив его железной хваткой, пристроился на сиденье рядом.