— Нина Петровна просила вас зайти, — с достоинством произнес он, грассируя, звучным «поставленным» баритоном. — Ей нужно еще с вами порепетировать.

Вышли в коридор. Издали уже доносился глухой гул заполнявшей зал публики. У красного деревянного щита с баграми и топорами стояли Важин и костлявый седоусый дед в латаном овчинном зипуне, в ослепительно сияющей медной пожарной каске. Алмазов исчез за дверью, ведущей на лестницу. Ямщиков, смущенно кашлянув, сделал знак Важину. Тот подошел.

— Пускай Распутин — кровь с носу — букет для Нины Петровны добудет, — тихонько сказал ему Ямщиков.

Важин кивнул. Ямщиков направился к гримуборной Нины.

— Ты, Володя, не робей, — ободрил его вслед Важин.

Ямщиков не ответил. Робко постучавшись, он вошел в Нинину гримуборную. Важин повернулся к пожарному.

— Не надумал, Башмаков, в надзиратели? — спросил старика.

— Мне птичек-то в клетках держать совестно, — отмахнулся Башмаков, — а то людей…

— Не людей, а врагов народной власти, — строго поправил пожарного Важин.

В это время Ямщиков уже стоял в гримуборной на коленях перед Ниной и гневно восклицал:

— Если вы оттолкнете меня, я застрелюсь на ваших глазах!

— Мальчик!.. — почти ласково сказала Нина. — Я старая усталая женщина… А у вас впереди еще не одна любовь!

— Любовь бывает только одна! — с пафосом прервал ее Ямщиков. — Жизнь без вас лишена для меня смысла! — Он выхватил из кобуры браунинг. — Прощайте!

Нина кинулась к Ямщикову:

— Сейчас же перестаньте! Что за глупая шутка!

Но Ямщиков уже приставил пистолет к виску и нажал на спуск. Раздался негромкий сухой щелчок, и Ямщиков словно подкошенный повалился на пол у ног Нины. Рядом упал браунинг. Женщина, словно окаменев, стояла над «трупом» «самоубийцы». Продолжалось это недолго. Ямщиков энергично поднялся. Отряхивая мундир, проворчал:

— Хоть бы подмел кто…

Внезапно Нина устало опустилась в кресло.

— Владимир, сердце схватило… — проговорила она через силу и, задыхаясь, показала на грудь. — Пожалуйста, воды… Там… — Нина протянула руку в сторону двери, но не договорила, лишившись сознания.

Ямщиков схватил со стола пустой графин и опрометью выбежал из гримуборной в коридор.

— Стряслось что? — озабоченно спросил Башмаков, но Ямщиков лишь отмахнулся и кинулся вниз по отчаянно скрипящей лестнице. Встревоженный старик, подхватив полы зипуна, поспешал следом.

Навстречу им по лестнице вальяжной поступью поднимался величественный Алмазов.

— Вы куда, Ямщиков? — недовольно свел брови руководитель драмкружка. — Сейчас ваш выход.

— У Нины Петровны сердце… Приступ… — бросил на ходу расстроенный Ямщиков.

Алмазов, видимо, хотел спросить еще что-то, но Ямщиков и пожарный стремительно скатились вниз и скрылись под лестницей. Алмазов сразу заторопился, быстро одолел оставшиеся ступени, миновал пустой коридор, огляделся, осторожно юркнул в Нинину гримуборную и тихонько притворил за собой дверь.

Под лестницей Ямщиков с помощью Башмакова, чертыхаясь, насилу раскрутил заржавелый кран, из которого с устрашающим фырканьем тоненькой прерывистой струйкой полилась вода, наполнил графин до половины и, не закрывая крана, через три ступеньки бросился обратно. Старый пожарный, не отставая, заторопился следом. Когда они вбежали в гримуборную, Алмазова там уже не было. Нина в прежней позе сидела в кресле с закрытыми глазами. На звук отворившейся двери она с трудом открыла глаза, слабо, через силу улыбнулась и тихо, виновато сказала Ямщикову:

— Вроде отошло…

— Ну и слава богу, — с облегчением произнес пожарный. Он снял каску, утер рукавом зипуна вспотевший лоб и вышел в коридор.

— Не надо так волноваться, все будет хорошо, — успокоил Ямщиков Нину, наливая воду в стакан.

— У вас-то, Володя, все будет хорошо, — Нина, вздохнув, пригубила воду, поднялась с кресла. — Отыграете свою первую и единственную сцену, а мне после вас играть и играть…

За неплотно притворенной дверью гримуборной сердобольный старик Башмаков прислушивался, не понадобится ли его помощь.

— Вообще-то пьеса глупая, — говорила в зеркало успокоившаяся Нина стоящему за ее спиной Ямщикову. — В жизни так давно уже не бывает. — Она вдруг кокетливо улыбнулась. — Вот вы, Володя, говорите, что любите меня, а ведь не застрелитесь же…

Ямщиков отошел от Нины, странно, словно издалека, посмотрел на нее в зеркало и, недолго помолчав, серьезно сказал:

— Вот возьму и застрелюсь. Вам назло.

Нина мгновенно согнала с лица улыбку, зябко повела плечами:

— Не смешно… Извините, завела дурацкий разговор…

Пока шел этот диалог, в кабинет начальника ЧК Камчатова стремительно вошел принявший телеграфное сообщение о розыске Овчинникова молодой чекист Маслаков.

— Товарищ Камчатов, надзиратель из тюрьмы звонил, — озабоченно произнес юноша. Начальник взвода охраны Ямщиков о чем-то секретно беседовал с арестованным Куницыным.

— Ну и чего ты всполошился? — неохотно оторвавшись от бумаг, без интереса спросил Камчатов.

— Так Ямщиков называл Куницына Плюсниным, — сказал Маслаков.

— Плюсниным? — Камчатов сразу насторожился, встал из-за стола. — Интересно… Надзиратель сказал об этом кому-нибудь? — расхаживая по комнате, спросил он Маслакова.

— Только мне, — уверенно произнес тот.

— Где сейчас Ямщиков? — спросил Камчатов.

— На спектакле в клубе, — доложил Маслаков.

— Живо дуй туда! — приказал Камчатов. — Выясни подробно, что у них за знакомство.

Маслаков кивнул и быстро вышел из кабинета.

Тем временем уютный зал воскресенского клуба до отказа заполнила разношерстная публика — вчерашние гимназистки, бойкие торговки и торговцы, барыньки из «бывших», степенные рабочие в люстриновых пиджаках и косоворотках, их жены и подруги в пестрых косынках. Потолок недавнего купеческого собрания все еще украшали старательно выписанные пузатенькие розовощекие купидончики с луками и стрелами, благостно парящие в кудрявых голубых облаках, но на стенах уже висели большие красочные портреты Карла Маркса, Максима Горького и Демьяна Бедного. Сверху без толку свисала огромная электрическая люстра с множеством пыльных хрустальных подвесок: помещение было скудно освещено чадящими керосиновыми лампами. Вдоль стены, оглядывая зрителей, пробирался Важин. Он остановился, поманил Распутина. Огненно-рыжий красноармеец выбрался из ряда, подошел к начальнику тюрьмы. Важин что-то пошептал ему на ухо. Распутин озабоченно кивнул, направился к выходу, а Важин уселся в кресло.

Пошел занавес. Задник сцены был густо украшен яркими лозунгами и транспарантами. Одни призывали ликвидировать неграмотность, другие — оказать помощь бедствующим губерниям республики, третьи — как можно скорее завершить восстановление разрушенной белыми электростанции. На этом фоне стояли небольшой колченогий столик с поломанными инкрустациями, красное бархатное кресло с сильно траченной молью обивкой, отдельно — вырезанный из некрашеной фанеры камин. Все вместе должно было изображать аристократическую гостиную.

Ямщиков, стоя на коленях перед сидящей в кресле Ниной, гневно восклицал:

— Если вы оттолкнете меня, я застрелюсь на ваших главах!

В последнем ряду зрительного вала пухленькая барышня, доедая пирожное, тихо млела от увиденного на сцене.

— Мальчик!.. — почти ласково сказала Нина. — Я старая усталая женщина… А у вас впереди еще не одна любовь!

Рабочий паренек из первого ряда внимательно смотрел на сцену.

Из-за кулис худосочный длинношеий парнишка, готовый ударить в устрашающих размеров облезлый барабан, во все глаза следил за действием. Внезапно за спиной юного барабанщика появились озадаченный Алмазов и запыхавшийся сосредоточенный Маслаков. Алмазов глазами указал Маслакову на Ямщикова и беспомощно развел руками:

— Придется ждать антракта.

Маслаков отрицательно покачал головой.

— Ямщиков! — громким шепотом решительно позвал он из-за кулисы. — Ямщиков!