Ильсетильсона слушала рассказ Симустафы, не дыша и не перебивая.
— Значит, — промолвила она наконец, — только нашей любви и воле Великого Пророка мы обязаны нашим союзом. Ах, как сладко подчиниться такой судьбе! Но объясни мне, как, заснув во дворце отца моего, я проснулась здесь в твоих объятиях? Ощущения мои слишком живы, чтобы я поверила, будто это сон, и всё это выше моего понимания.
Симустафа рассказал царевне, как он воспользовался ларцом Беналаба и как надеется и в дальнейшем прибегать к его помощи.
Ночь уже проделала половину своего пути, когда по знаку, о котором договорились между собою индийский царевич и джинн, последний в мгновение ока зажег все лампы, распахнул дверь в залу, и тут же послышалось пение приятнейших голосов.
— Еще одно чудо! — ахнула Ильсетильсона.
— Это твои рабыни воспевают мое счастье, — молвил Симустафа.
— Мои прислужницы здесь? Но они же узнают обо всем!
— Это другие невольницы, и они тебя никогда не предадут.
Дочь халифа встала и обнаружила приготовленные для нее великолепные одежды. Симустафа проводил ее в залу, где их ждало роскошное угощение.
Все шесть рабынь простерлись ниц перед царевной, выражая готовность усердно служить ей. Ильсетильсона ничего не ела после своей второй прогулки по Багдаду, но здесь всё было приготовлено руками ее возлюбленного, и она отдала должное трапезе. Музыка и танцы услаждали слух и глаз, невольницы старались приумножить счастье влюбленной пары. Вскоре царевне захотелось отдохнуть. Симустафа вернулся с нею в опочивальню, которую они недавно покинули, и свет снова погас.
Новобрачные еще спали, когда петух предупредил о приходе зари, и джинн, подхватив царевну на руки, перенес ее во дворец халифа.
Уложив Ильсетильсону на кровать, он развеял чары, которые погрузили в сон весь дворец. Люди проснулись кто где, перебрались в свои постели и проспали до утра в положении более удобном.
Солнце поднялось уже высоко, а дочь халифа всё спала. Старая няня трижды заглядывала за занавеси ее балдахина, но не решалась прервать отдых своей любимицы.
— Спи, мой ангел, — шептала она всякий раз и удалялась на цыпочках.
Наконец две звездочки, что управляли жизнью индийского царевича, заблестели на личике девушки.
— Как ты сегодня сияешь, моя красавица! — воскликнула Намуна. — Не иначе, ты почивала посреди роз и проснулась прекраснее самой зари!
— Мне приснился чудный сон.
— Ты видела Симустафу?
— Да, добрая моя Намуна, я видела его и я счастлива.
— И он был так же благоразумен, как раньше?
— Не совсем.
— Тем лучше, моя царевна. Надеюсь, сегодня ты пообедаешь с удовольствием. Я принесу тебе что-нибудь от Симустафы.
И старушка поспешила к трактирщику.
— Я бы на ее месте не была счастлива оттого, что сон увидала. Вот что значит молодость! — бормотала она сквозь зубы по дороге, а едва войдя к Симустафе, закричала: — Скорее, скорее! Твоя царевна проспала всю ночь, она думала о тебе, она проголодалась. Дай мне что-нибудь для нее.
Симустафа понял, что старушка ни о чем не подозревает.
— Вот возьми эти кушанья, дорогая няня, и передай своей госпоже, чтобы она не ела много с утра, потому как вечером ее ждет настоящее угощение.
Намуне хотелось поболтать, но ее собеседник извинился и почтительно попрощался с нею.
Так обстояло дело, в то время как облако накрыло Джемаля и унесло в лазурные края. Ему предстояло доложить о своих действиях прошедшей ночью.
— Говори, Кауссак, — приказала Сетель Педур Джинатиль, завидев джинна. — Исполнил ли ты мои приказания, всё ли сделал для любимого ученика моего дорогого Беналаба?
— Великая царица, — ответил Кауссак, — я приложил все старания и сделал всё, что мог.
— Вспомни, как тебя заключили в ларец, — грозно сказала царица, — вспомни и об ужасной личине, которую ты носил, вспомни, за что понес справедливое наказание. Будь честен, говори правду. Царевич и царевна стали мужем и женой? И что ты думаешь об их союзе?
— Да, отныне они муж и жена. Ничто не сравнится с достоинствами и красотой этой благословенной пары, даже в Джиннистане нет подобной. Я в восхищении. Если Ильсетильсона затмевает собою все звезды, то Симустафа подобен солнцу. Но что особенно отличает их, так это превосходные достоинства души и ума, и ни один из них не уступает другому.
— Ты сделал доброе дело, Кауссак, — промолвила царица. — Теперь ты знаешь, что такое добро, любуйся им и научись почитать. Я поручаю тебе эту пару, служи им верой и правдой. Сегодня ночью я хочу посмотреть на них, перенеси их сюда, как только они уснут крепким сном. На время этого испытания дозволяю тебе показываться мне на глаза в подаренном тебе учеником Беналаба облике и под именем Джемаля.
Джинн, весьма довольный, откланялся, а Сетель Педур Джинатиль осталась в великом смущении.
«Как же так? — подумала она. — В моем царстве любовь и невинность неведомы, и только на земле их можно найти? Не верю!.. Ах, как мне хочется увидеть этого прекрасного, чистого душою и чувствительного смертного!.. Как повезло Ильсетильсоне! Ей удалось завладеть таким сердцем!»
Вот над чем размышляла царица джиннов. До сей поры она не знала, что такое любовь, одна лишь мысль о земном юноше грозила погубить ее. И всё же она подвергла себя этой опасности, когда Джемаль выполнил ее последние указания.
Из слов Намуны Ильсетильсона сразу поняла, что этим же вечером снова увидит своего возлюбленного. Приближалась ночь, что была желаннее самого прекрасного дня. Красавица отдыхала в ожидании, не боясь, что оно будет напрасным. Вскоре всё вокруг затянулось чудесным туманом. Жена индийского царевича замерла в радостном предчувствии. И вот дворец погрузился в сон, появился Джемаль и перенес дочь Харуна в полностью готовый к приему дом ее мужа.
Они сели за стол, зазвучала музыка. Ильсетильсона видела, что убранство сделалось еще более пышным, но что могут добавить роскошь и изысканность к чувствам двух влюбленных сердец? Они бы умерли от любви, когда бы не имели надежды соединиться, теперь же для жизни им не нужны были никакие излишества.
Настал час отдыха, Симустафа ласково пригласил царевну в опочивальню, и юные рабыни, завершив приготовления, оставили их.
Многие воображают, что у влюбленных все ночи похожи одна на другую! Та, что наступила, докажет обратное.
Едва Симустафа и Ильсетильсона коснулись головами подушек, как Джемаль послал им крепкий сон и перенес во дворец царицы Джиннистана.
Сетель Педур Джинатиль, которая ожидала их с нетерпением, приказала уложить обоих на самую великолепную софу и сначала стала разглядывать Ильсетильсону. Ей хотелось убедиться, что красота царевны в самом деле совершенна, и она не нашла ничего противного восторженным словам Джемаля.
Затем повелительница обратила взгляд на Симустафу и поняла, что нет на свете ничего ему равного и его достойного. Любуясь царевичем, она позволила себе зайти гораздо дальше и прониклась не только восхищением, однако не признавалась даже себе самой в овладевших ею чувствах, дабы скрыть от подданных движения своей души.
— О прекраснейший из смертных! — воскликнула она. — Как я счастлива, что употребила свою власть ради тебя!
С этими словами царица дважды коснулась губами уст Ильсетильсоны, и это дало ей право сорвать два сладчайших поцелуя с уст Симустафы. Теперь Сетель Педур Джинатиль узнала, что случается с ей подобными, когда они позволяют себе приблизиться к земным созданиям. Природа взяла свое, и сердце царицы изнемогало от страсти, но она еще не забыла своих добрых намерений по отношению к сопернице, которую очень скоро заставит горько оплакивать утраченное счастье. Повелительница джиннов надела на шею царевны ожерелье великолепия невиданного, а на палец — перстень, чей камень сверкал ярче карбункула. И не было этому подарку цены, ибо ко всему прочему на внутренней поверхности кольца были высечены имена Ильсетильсоны и ее мужа.
Затем царица взяла прядь волос Симустафы и вплела в нее цепочку с адамантами, а руку его украсила перстнем еще прекраснее того, что достался его жене. Потом она приказала принести два платья, расшитых рубинами, сапфирами и изумрудами с таким искусством, что наряды казались покрытыми разноцветными листьями, цветами и бутонами.
