Как только Морфей осенил всех своим маковым цветом^{160}, посланник воли Сетель Педур, поставленный на службу Симустафе, бесшумно подхватил царевну и перенес в приготовленные для нее покои.

Пламя в лампах заколыхалось от страшного дуновения ветра, возвестившего появление джинна. Он уложил Ильсетильсону на брачное ложе и, став видимым, обратился к Симустафе:

— Повелитель! Все ли приказания твои я исполнил?

— Где женщины-прислужницы для царевны?

— Не беспокойся, — ответил джинн. — Изволь пройти в соседнюю залу, и они не замедлят предстать перед тобою.

Симустафа вышел за дверь, и тут же его ослепил пылающий и переливающийся шар. Мало-помалу сияние угасло, и на его месте возникли шесть девушек, чья красота не уступала богатству их одеяний. Каждая держала в руках музыкальный инструмент. Не успел юноша рассмотреть невольниц, как все они склонились перед ним с глубоким почтением. Он приказал Джемалю заняться новыми рабынями царевны, а сам вернулся в опочивальню и закрыл за собою дверь.

Прекрасный трактирщик приблизился к той, обладать которой желал всем сердцем, и она показалась ему более чем достойной тех жертв, что он принес ради нее! Симустафа сгорал от страсти и хотел было разбудить свою возлюбленную, но она спала так мирно и блаженно, что юноша не осмелился нарушить ее сладкий сон.

— Увы! Кто знает, может, я никогда не сумею сделать ее такой же счастливой, как теперь, когда она видит чудесные сны!

Он всё же не удержался и нежно поцеловал розу ее уст: магия любви разрушила чары джинна, и Ильсетильсона открыла глаза.

— Ах, какой прекрасный сон! — воскликнула она.

— Это не сон, — заверил ее Симустафа. — Ты здесь у того, кто вот-вот станет твоим мужем.

— Моим мужем! — Ильсетильсона не знала, что и подумать о таком чуде. — Но как же это возможно?

— Не тревожься, царица души моей. Волей Неба мы предназначены друг другу. Сегодня нас соединит неведомая тебе и почти неведомая мне сила, она свяжет нас на всю жизнь. Но прежде чем дать торжественную клятву, узнай о судьбе Симустафы, ибо ты видишь перед собою наследника великого Гильмара, царя Индии^{161}.

С этими словами юноша снял чалму: на лбу его сверкал ослепительный адамант, голову охватывал тонкий венец, усыпанный жемчугом и драгоценными каменьями, а на нем были начертаны такие слова: «Дар халифа Харуна ар-Рашида дорогому Симустафе, сыну его брата Гильмара, великого царя Индии».

Какое открытие для нежной Ильсетильсоны! Ее страсть не могла стать больше, но теперь к ней добавилась гордость. Удовлетворенные честь и самолюбие сделали полным счастье, которое, казалось, зависело только от любви.

Симустафа, со своей стороны, радовался, что может избавить царевну от сомнений и угрызений, вызванных тем, что она выбрала простого трактирщика.

— Но что заставило тебя, — спросила дочь халифа, немного придя в себя, — опуститься до ремесла, которым ты занимаешься?

— Всему причиной моя любовь, — ответил царевич. — И теперь нам остается лишь взять в свидетели нашего союза небесные создания, не дожидаясь, пока родители наши скрепят его своим согласием.

— Пусть Мухаммад, все светила небесные и Звезда Семи Морей, — хором сказали влюбленные, скрестив руки на груди и низко поклонившись, — станут свидетелями наших клятв! Лишите нас вашего божественного покровительства, если мы нарушим священные обеты, что приносим в этот день и час!

Небо ответило на это воззвание громом, невидимая рука погрузила всё в темноту, лампы погасли, и влюбленные остались одни.

Тишина и темнота царили довольно долго, но в конце концов Ильсетильсона, которой не терпелось узнать в подробностях историю своего возлюбленного, спросила, зачем он скрывал свое высокое происхождение, ведь родителей их связывала давняя дружба и государственные интересы, и все обстоятельства эти должны были, как ей казалось, благоприятствовать весьма выгодному союзу персидской царевны и наследника индийского престола.

— Положение наше, — ответил Симустафа, — отдаляло нас друг от друга гораздо больше, чем можно вообразить. Среди всех царевичей, претендовавших на руку твою, я был, пожалуй, первым, ибо наш брак не только подходил халифу во всех отношениях, но и был подготовлен давней и прочной дружбой его с моею семьей. Когда-то мы были язычниками, но благодаря упорству и дальновидности Харуна, наместника Божьего и правой руки Великого Пророка на земле, мы изучили и поняли божественный Коран и познали истину…^{162} Мудрый повелитель правоверных направлял нас, словно добрый отец, и Гильмар, родитель мой, беспрестанно говорил с моей матерью о благодеяниях Харуна и о своей привязанности к нему… «У халифа такая прекрасная дочь, — повторял он. — Ах, если бы он согласился отдать нам в невестки прекрасную Ильсетильсону! Многие цари напрасно просили ее руки, он любит дочь столь нежно, что никогда не захочет с нею разлучиться». Разговоры эти взволновали мою душу, я думал только о тебе. Отец пригласил ко двору персидского мудреца по имени Беналаб. Обладая редкими познаниями, он занимался моим образованием и в то же время, развивая ум, взрастил в моем сердце ростки добродетели… Порою Беналаб покидал меня ради изысканий, связанных с наукой, которой он себя посвятил. Он собирал травы в горах Армении, а родители мои продолжали восхвалять твою красоту и таланты, сожалея о том, что их мечте о прекрасном нашем союзе не суждено сбыться. Они уже начали склоняться к тому, что надо присмотреть мне другую жену. Я удалялся в свои покои в неописуемом волнении. И однажды, едва я уснул, ты явилась мне совсем такой, какой я увидел тебя в первый раз наяву. Потом видение исчезло, я проснулся, но успел услышать голос, который отчетливо произнес твое имя… Суди сама, какую власть возымела надо мною любовь, по тому, до какого состояния я дошел и на что решился ради нее. Не осмеливаясь признаться в своей страсти, я отдавался ей целиком, без остатка, и вскоре она поглотила меня. Напрасно лекари трудились, я погибал от пожиравшего меня недуга… Беналаб вернулся из Армении, осмотрел меня и, поразмыслив о причинах моей болезни, сказал мне на ухо: «Мой дорогой царевич, я знаю, отчего ты занемог. Всему виной Ильсетильсона». При этих словах краска мгновенно залила мое лицо. «Не волнуйся, — продолжал учитель, — твоя болезнь излечима. Наберись мужества. Вы созданы друг для друга, изволь слушаться меня, и ты не только увидишь дочь халифа, но и станешь ее мужем». Надежда вернула мне силы и здоровье, я как будто заново родился. Беналаб сказал, что для моего полного выздоровления необходимо морское путешествие. Мудрец велел приготовить судно и оснастить его так, чтобы он сам смог им управлять. Дабы убедить родителей в необходимости моего отъезда, Беналаб показал им засохший розовый куст, взял лопату, набрал песка и земли, смешал их и подсыпал к корням растения. Затем достал из кармана пузырек с настойкой и несколькими каплями оросил землю. «Роза оживет, — сказал он моим родителям. — И как только она зазеленеет и зацветет, вы поверите в возвращение сына и его выздоровление. Здесь ему грозит Ангел смерти, а уехав отсюда, Симустафа будет жить, положитесь на Беналаба…» Куст покрылся листочками. Беналаба назначили моим наставником и позволили взять в сокровищнице отца моего всё, что мудрец считал необходимым. Он присовокупил к подаренному собственные сокровища, частью которых ты уже любовалась в этом доме. Мы погрузились на корабль и высадились на морском побережье у принадлежащего отцу твоему города Бальсора… Едва мы оказались на суше, как Беналаб отослал назад корабль и всех индийских слуг. Мы обосновались в Бальсоре и стали думать, каким ремеслом мне стоит овладеть, чтобы явиться в Багдад под чужим обличьем и получить возможность познакомиться с тобою, не выдавая себя. Беналаб решил, что самым подходящим будет ремесло трактирщика, и купил самых искусных поваров города, не сомневаясь, что его травяные настойки придадут кушаньям необыкновенный вкус, который обеспечит нам общее признание и позволит достичь цели. Теперь нужно отдать должное мудрости Беналаба: трактирщик наделал в Багдаде и при дворе больше шуму, чем человек любого другого положения. С каждым днем наша слава росла, и я надеялся, что, поработав на самых знатных особ, когда-нибудь дойду до самого халифа и до тебя. Но тут я потерял своего любимого наставника… Вместе с ним угасли мои надежды, и только благодаря Намуне, не знавшей, кто я, стала возможной наша с тобою встреча.