и я как никогда лично заинтересован в успехе своих деяний.
Отныне и впредь дочь моя и я
останемся самыми верными рабами твоими
и поборниками твоих интересов.
В записке к Бахержоа Асфанд в столь же изысканных выражениях поздравлял дочь и желал ей счастья. Письма эти визирь передал с первым своим прислужником и приложил к ним великолепный подарок. Вместе с его посланцем во дворец отправился сын Асфанда, и оба они припали к стопам царя.
Бахе́т-зада́, опьяненный счастьем, поверил лживым заверениям визиря. Он наградил его сына богатой одеждой, а спутнику последнего велел выдать тысячу золотых. Едва эти посетители вышли, как к государю явился с поздравлением его бывший визирь. Царь встретил гостя с присущей ему доброжелательностью и, усадив поудобнее, поделился со стариком переполнявшими его душу блаженством и радостью. Он стал обладателем сокровища, и, хотя оно досталось ему путем небольшого насилия, Бахе́т-зада́ верил, что его счастье ничто и никогда не сможет омрачить.
— Преданность, которую выказывает Асфанд, вселяет в меня уверенность, что он не чувствует себя оскорбленным и униженным. Вот его письма. Прочти их, ты увидишь, как эмир доволен нашим союзом. К словам он прибавил великолепный подарок, который подтверждает искренность его чувств.
Прочитав оба послания, старый визирь задумался, потупившись.
— Тебе не понравилось то, что ты прочитал? — удивился Бахе́т-зада́.
— Когда ядовитая змея хочет куда-то проникнуть, — ответил мудрец, — она не стремится напугать намеченную жертву страшным шипением. Нет, она скользит легко, извивается неслышно, ее гладкая кожа переливается, а взгляд мягкий, ласковый. Коварная старательно прячет свое смертоносное жало. Письма Асфанда хорошо продуманы. Ты оскорбил эмира, не сомневайся. За чрезмерной кротостью выражений твоего тестя стоит жажда мщения. Ты, государь, должен это понимать и принять необходимые меры предосторожности.
Бахе́т-зада́, поглощенный любовью, не принял во внимание догадки опытного визиря. Царь предположил, что за его словами кроется зависть, когда на самом деле они были продиктованы преданностью, рвением и прозорливостью. Тем временем Асфанд, в соответствии со своим замыслом, через несколько месяцев покинул столицу под тем предлогом, что ему надо усмирить волнения в одной из отдаленных областей. Он немедля довел до сведения правителей других земель, какое оскорбление нанес ему государь. Запугивая тем, что такое обращение грозит любому, визирь подстрекал их к мятежу и ради достижения своей цели всячески клеветал на царя и очернял его поступки.
Приняв гонцов первого визиря, сановники всей Динеру, возмущенные столь отвратительными деяниями своего государя, сговорились между собою и заверили Асфанда, что по первому же зову его выступят в поход на Иссессару с вверенными им войсками. Визирь же настоятельно просил своих сторонников, остававшихся в столице, готовиться к тому, что он освободит страну от капризного властителя и утолит свою жажду мести.
Бахе́т-зада́ ни сном ни духом не подозревал о заговоре против него, когда столицу со всех сторон окружили войска Асфанда. Узнав об этом, царь приказал страже встать на защиту города, но все его люди были подкуплены и переметнулись на сторону врага. Бахе́т-зада́ понял, что единственный путь к спасению — бегство. Он сам оседлал своего лучшего скакуна, усадил на круп Бахержоа и устремился к пустыням прямо сквозь толпу мятежников, которых он, не щадя, давил копытами своего коня. Казалось, сама любовь добавляла мужества этому молодому герою, он ураганом пронесся по головам тех, кто пытался преградить ему путь. Его грозное копье разило направо и налево, и конь, сильный и легкий одновременно, вскоре унес его далеко от врагов.
Царь с царицей оказались посреди пустыни. Они двигались вперед и вперед, но к исходу дня Бахержоа уже изнемогала от бешеной скачки. Пришлось им спешиться у подножия огромной горы, и там у обессилевшей царицы начались схватки. Вскоре царь своими руками принял драгоценный залог их любви: это был мальчик, такой же прекрасный, как его мать.
Нежно любящие друг друга супруги осыпали младенца ласками и от счастья совсем забыли об усталости, тревогах и ужасе своего положения. Они завернули новорожденного в обрывки материнского платья и, крепко обнявшись, спокойно уснули. Однако утром надо было вновь отправляться в дорогу. Молодая мать попыталась накормить сына, но голод дал о себе знать — ее грудь не смогла насытить ребенка. Младенец слабел, Бахержоа тоже была в опасности, и Бахе́т-заде́ нужно было выбирать между отцовскими чувствами и долгом государя. Он заметил впереди чистый источник, окруженный зеленой травой и ивами, которые укрывали землю от палящего зноя. Именно там несчастные родители оставили на волю Провидения плод своей любви.
— Великий Боже, — промолвила Бахержоа, омывая личико младенца своими слезами, — Ты некогда спас юного Исмаила{241}, убереги невинное создание! Ниспошли ему ангела-хранителя, Ты наша единственная надежда…
Рыдания не дали ей договорить. Царь с царицей с трудом оторвались от сына и препоручили это бесценное сокровище заботам Творца.
Поднятый ими шум спугнул лань, которая вместе со своими детенышами утоляла жажду из животворного источника. Как только царь с царицей скрылись из виду, лань вернулась и подошла к слабому созданию, в котором уже едва теплилась жизнь. Подчиняясь великому инстинкту, животное отдало крохотному человечку часть того молока, что предназначалось ее родным отпрыскам, и принялась мирно пастись поблизости. Казалось, даже хищники уступили ей счастливый оазис, который всем им был одинаково необходим посреди жгучих песков и безводной пустыни. Но тут его покой нарушили люди.
То были грабители, которых привела сюда жажда. Они сразу заметили прекрасного младенца, запеленатого в богатую ткань. Главарь шайки взял его на руки и тут же поручил заботам своей жены, велев беречь, как родного сына. Женщину тронуло милое младенческое личико, она, не раздумывая, согласилась с замыслом мужа и передала ребенка их лучшей кормилице.
Теперь, когда мы спокойны за плод любви Бахе́т-зады́ и Бахержоа, последуем за его именитыми родителями.
Царь и царица с сердцами, исполненными горечи из-за жертвы, на которую им пришлось пойти, благополучно добрались до Персии, где правил в то время султан Кассера.
Этот могущественный самодержец принял беглеца со всеми почестями, что подобают великому государю и союзнику, чьи подданные взбунтовались, объединившись под знаменами преступного супостата. Султан предоставил Бахе́т-заде́ роскошные покои в своем дворце, и они ни в чем не уступали тем, что занимал он сам. Бахержоа расположили так, словно она была любимой женой Кассеры. Дворец, в котором оказались царь и царица Динеру, отличался таким богатством и пышностью, что, помимо тех комнат, в которых они поселились, там находились еще покои для двадцати четырех жен султана, каждой из которых прислуживали пятьдесят рабынь, самых юных и прекрасных.
Казалось, все сокровища Востока пошли на то, чтобы украсить великолепное здание. Сады с редчайшими яркими цветами и водными потоками были размещены повсюду столь искусно, что создавались радующие глаз виды. Деревья с прекрасными плодами и густой листвой являли картину изобилия и манили отдохнуть под своей сенью. Птицы разнообразной окраски наполняли трелями сей благословенный уголок, и всё говорило о богатстве великого султана Персии, тогда как о власти его свидетельствовали двести тысяч стражников, состоявших в личной охране самодержца. Как видите, столь могущественному правителю не составило труда принять у себя именитых гостей достойным его величия образом.
Кассера приказал собрать на границах своего царства огромную армию со всем необходимым вооружением и снаряжением и в то же время постарался развеять горе супругов самыми блестящими и разнообразными празднествами. Однако не только великодушие и благородство двигали им. Чувство менее чистое, но властное завладело его сердцем: он стал рабом несравненной Бахержоа, которая затмила всех красавиц его сераля. Персидский царь скрывал свою страсть под маской дружбы, но за щедростью его, которую он проявлял при всяком удобном случае, за чуткостью и предупредительностью легко было распознать любовь. Опечаленная Бахержоа, которая думала лишь о потерянном сыне и беде, постигшей ее мужа, даже не подозревала об истинных помыслах Кассеры. Боль душевная не позволяла царице Дилеру наслаждаться удовольствиями, сердце, исполненное глубочайшего горя, было глухо к чужим чувствам. Единственное, что волновало Бахержоа, — это ее сын, брошенный в пустыне на произвол судьбы, и муж, вынужденный из-за визиря-предателя просить помощи у иноземного государя.
