Шарлен видела в своем компьютере, как сюжеты выпуска один за другим становятся зелеными по мере того, как Родрик их утверждает, в то время как третьи или четвертые версии последних материалов загружаются на сервер. Оранжевый цвет означал, что сюжет еще не готов. 19:41. Осталось четыре материала, помеченных оранжевым, то есть находящихся на доработке. Если не случится катастрофы, они успеют. Тем временем Поль Даки-Ферран вышел на съемочную площадку, собираясь быстро прорепетировать, и занял свое место.

Родрик нервничал из-за комментария, который казался ему недостаточно динамичным.

– Это Марго делала? Что на нее нашло? Она что, под транквилизаторами? Скукотища, никакого темпа!

В этот момент вошла запыхавшаяся Марго.

– Это не та версия, – сразу заявила она. – Я только что загрузила на сервер последнюю.

– Если с самого начала не звучит энергичнее, будешь читать из кабины, у меня больше нет времени на пересмотр, – предупредил Родрик.

Кабина была кошмаром для большинства журналистов – если не удавалось получить одобрение до начала новостей, им приходилось комментировать свой репортаж в прямом эфире во время выпуска. Запинаться нельзя, не попадать в картинку нельзя, ошибиться с интонацией нельзя – дубль всего один. У Родрика было напряженное, сосредоточенное лицо. Он кивнул, жестом приказав Шарлен перевести репортаж в зеленый статус. Готово к эфиру. Марго с облегчением вздохнула.

19:53.

– Пять минут до эфира! – крикнул голос с мостика.

Вечерний выпуск новостей на первом канале никогда не начинался ровно в восемь, а всегда на две минуты раньше. Один из способов опередить конкурентов, заставить телезрителей не опаздывать, если они не хотят пропустить начало и застрять на рекламе. Здесь никаких задержек не бывает, все идет в прямом эфире.

– Шарли? – спросил Родрик. Больше ничего говорить и не требовалось.

Шарлен проверила свой экран. Все было зеленым.

– Готово, – подтвердила она.

– Отлично. Поехали! – громко произнес Родрик – так, чтобы его слышали во всей студии. – Передаем в режиссерскую!

Шарлен закрыла ноутбук, взяла кружку, и они пересекли мостик. Небольшой коридор, ведущий ко входу на съемочную площадку, где находились Поль и камеры, теперь был перекрыт охранником-гигантом; провод наушника змеился у него по шее и уходил под воротник рубашки. Теперь на площадку новостей не мог попасть никто, кроме немногочисленных обладателей специальных пропусков, – дверь тоже была заблокирована. Мини-бункер в большом бункере главного бункера.

Все журналисты из производственной зоны собираются на мостике или в двух просмотровых залах, чтобы следить за выпуском новостей. Несмотря на то что их работа уже завершена, все равно никто не уходит – все остаются на разбор эфира. Родрик дает обратную связь – что прошло хорошо, а что нужно улучшить в следующий раз.

В режиссерской обстановка царила довольно странная – там мрачно и темно. Свет исходил только от множества мониторов, передающих изображение с каждой камеры, картинку со всех ракурсов и готовые к эфиру сюжеты. Консоли мерцали сотнями кнопок, и все это напоминало полутемный центр управления космическими полетами поздно ночью. Каждый человек за своим пультом точно знал, что нужно делать.

Режиссерская занимала три яруса. На первом режиссер с ассистенткой по монтажу заканчивал настройку, а оператор титров – тот, кто будет выводить подписи по ходу эфира, – перепроверял последние правки.

На втором ярусе Родрик с Даном (единственным помощником в тот вечер без Лорен) и Шарлен следили за ходом выпуска. Последний в этой цепочке – Симон, оператор вещания, – был готов подать сигнал.

И наконец, за ними располагалась вся производственная группа, которая управляла прямыми включениями и при необходимости исправляла технические огрехи.

Всего около дюжины человек, не считая сотрудников в прилегающем помещении, где работали со звуком, цветокоррекцией и светом.

19:55. Все на местах. Никакого стресса в этот вечер, ничто не нарушило работу, никаких неприятных сюрпризов, никаких экстренных новостей в последний момент. Без сложных переключений во время эфира между студией и удаленными корреспондентами, без приглашенных политиков, которых нужно контролировать, – самый обычный выпуск.

Только полнейшая концентрация и тишина, прерываемая негромкими голосами.

Директор информационной службы, главный босс редакции, Ирен Хачатурян, тихо вошла сбоку и скользнула тенью в глубину зала. Ее прозвали Белой Дамой из-за длинных седых волос, но главное – из-за способности появляться совершенно неожиданно и язвительными комментариями наводить на всех ужас. Похоже, ее боялись даже собственные морщины – туго натянутая кожа на худом лице поблескивала под массивной оправой темных очков. Говорила она мало, но ее слова били сильнее, чем хлопок паруса на ветру. Поговаривали, что она очень близка с Амели де Кастельнак, генеральным директором, действительно очень близка, может быть даже чересчур. Теперь она пришла проследить за последними нотами сложной партитуры.

На стене мониторов Шарлен увидела, как Поль Даки-Ферран выключил свой мобильник и положил его на небольшую консоль под столом, где хранил свои вещи. Оттуда он достал маленькое зеркальце и в последний раз убедился, что волосы лежат безупречно. Как и многие, кто работает перед камерами, Поль знал: запинку в комментарии ему легко простят, а вот изъяны во внешности – едва ли. Таково требование телезрителей – либо ты выглядишь безупречно, либо будь готов к оскорбительным замечаниям. В обществе, крайне озабоченном толерантностью к внешнему облику, все борются с дискриминацией и предрассудками, а вот на телевидении, как ни странно, эти взгляды пока не привились.

Шарлен нажала кнопку на пульте интеркома внутренней связи и открыла свой канал – на профессиональном жаргоне это означало, что она включила личный микрофон для прямой связи с ведущим через его наушник, крошечный динамик в ухе.

– Поль, не забудь, что мы поменяли местами второй и третий сюжеты и репортаж о Тулузе удлинили на десять секунд, так что нужно ускорить начало.

Зная, что за ним наблюдают со всех сторон, Поль просто показал большой палец, подтверждая, что все понял, – отвечать не требовалось.

– Минута до эфира! – крикнул кто-то в режиссерской.

Поль встал на стартовую позицию, отмеченную на полу пронумерованным кружком. На площадке таких отметок было около десятка, маленьких и поэтому незаметных для зрителей, но каждая из них указывала место, где журналист должен находиться во время своих перемещений по студии. Стартовая точка была неизменно одной и той же, остальные зависели от потребностей дня – для 3D-проекции, для гостя или специального обозревателя. Закончилась эпоха, когда весь выпуск вели, сидя перед камерой, – теперь нужно чередовать ракурсы, радовать глаз публики и, главное, избегать монотонности: упустишь внимание зрителя – он перескочит на другой канал.

Поль в последний раз поправил безупречно сидевший пиджак, бросил финальный взгляд на карточки (они нужны на случай поломки телесуфлера, но главное – придают уверенность, занимают руки), и внезапно, как только он внутренне собрался, появилась его фирменная улыбка восьмичасовых новостей. Идеально отработанная, едва заметная, именно такая, какая требовалась, чтобы успокоить и приветствовать зрителя. Улыбка, покорившая французов.

Узнаю моего Поля, произнесла Шарлен про себя.

– Тридцать секунд!

Шарлен, как было заведено, по дороге наполнила кружку водой из кулера, а сейчас сделала глоток – этот ритуал ее успокаивал – и теперь была готова давать указания Полю во время выпуска, в основном технические. В прямом эфире ведущий предоставлен самому себе, Поль оставался практически один на закрытой съемочной площадке. С ним были только прятавшаяся в углу оператор телесуфлера, которая обеспечивала прокрутку текста с нужной скоростью, и ее ассистент, на всякий пожарный случай, – именно он мог принести стакан воды или решить мелкую проблему, пока на экране идет репортаж. Кроме того, на другом конце студии за монитором следила невидимая за декорациями визажистка – удостоверялась, что между подводками ведущему не требуется подправить грим, – администратор площадки вел хронометраж, размещал гостей, переставлял декорации, а оператор управлял автоматизированными камерами, передвигавшимися на рельсах или висевшими на телескопических кронштейнах. Это совсем немного для площади в двести квадратных метров, где снимают новости для миллионов телезрителей. Поль, оказавшись под софитами, перед черными объективами, в окружении светодиодных стен, почти никого из присутствующих не видел. Шесть человек, запертых в студии, были ближе всех к французской телеаудитории.