Шарлен следила, чтобы Поль не чувствовал себя брошенным, – она была связующим звеном между ним и режиссерской. Его проводником, если потребуется. Но Поль оставался Полем, ему, с его опытом и хладнокровием, никто не нужен; время от времени он даже позволял себе импровизировать, отчего Белая Дама скрипела зубами – она обычно требовала от него дать обещание, что подобное не повторится. Но история повторялась. Поль единственный мог ей не подчиниться – его популярность была сильнее власти начальницы.
В режиссерской все взгляды были прикованы к стене экранов. Голоса сменяли друг друга:
– Десять секунд!
– Всем хорошего эфира, – сказал Родрик со второго яруса.
– Пять секунд. Три-две-одна…
– Внимание, пошла заставка!
И понеслось.
Эфир принадлежал им. Более шести миллионов человек подключились сейчас к их картинке, слушали их слова.
Укрывшись в своем бункере, они были неуязвимы.
Они были оком мира.
5
Знакомая заставка уже исчезла, и на главном экране появился Поль Даки-Ферран:
– Добрый вечер, приветствую всех вас! В новостях этого понедельника…
Поль был в ударе: ритм, дикция, взгляд – все на месте. Идеально, подумала Шарлен. Ей грех жаловаться. Он вкалывает как проклятый и не нуждается в поправках.
Заголовки закончились, пошел первый сюжет. Во время этой короткой паузы Поль мог вернуться к столу и сесть в свое любимое кресло. Знали бы люди, подумала Шарлен. Это было дешевое, страшно неудобное офисное кресло, но Поль ни за что не хотел его менять. Говорил, мол, именно потому, что оно такое жесткое, он вынужден держаться прямо – в этом секрет его осанки.
Шарлен следила за тайм-кодом репортажа и включилась, чтобы сообщить Полю через наушник:
– Сорок пять секунд. Дальше растянутый сюжет, надо начинать поживее.
Поль воспользовался моментом, чтобы ответить ей в микрофон:
– Я не слишком тараторил на заголовках?
– Нет, все тип-топ.
В тот вечер генеральный директор канала отвел им на выпуск сорок четыре минуты. День на день не приходится – от сорока двух до сорока шести минут в зависимости от рекламы и обстоятельств: спортивных или политических событий… Они категорически не имели права выйти за рамки или сократить время, все было рассчитано до секунды, и единственное, что можно было регулировать, – это скорость речи Поля.
– Десять секунд! – объявил администратор студии.
Не дожидаясь команды, Поль вернул голову в нужное положение, едва заметно опустил подбородок, посмотрел в камеру и заговорил, соблюдая безупречный тайминг. Как только появился репортаж и он исчез с экрана, Поль стал вычеркивать маркером подводки по ходу эфира на лежащем перед ним листе.
Режиссер выпуска раздраженно спросил:
– Почему пятая съехала?
Шарлен подняла глаза на монитор камеры номер 5, спрятанной за полупрозрачным зеркалом, – панорамный план с заднего бокового ракурса. Камера действительно слегка наклонилась. Режиссер нажал на свой интерком, чтобы связаться с оператором в студии:
– Режи, почему пятая сдвинулась?
Шарлен осталась на открытом канале, чтобы слышать их разговор.
– Черт возьми, не знаю.
– Хочешь, я пойду поправлю? – спросил администратор площадки, который тоже слышал все в наушниках.
Режи мог незаметно пробраться, спрятавшись за деревянными панелями, к которым крепились светодиодные экраны, и обойти помещение по периметру вдоль стен.
– Нет времени, возвращаемся в студию через тридцать секунд. Сделаешь во время основного сюжета, через семь минут.
Через семь минут предстоял большой материал, занимавший центральную часть выпуска.
Как только каналы связи отключили, режиссер выругался:
– Если они не закрепят камеру, мы облажаемся, черт подери! Работаем без пятой.
После следующей подводки угол камеры номер 5 снова сдвинулся, на сей раз в другую сторону. Это было не так очевидно, но для наметанного глаза сомнений не оставалось.
– Там что, кто-то прячется за зеркальным стендом? – разозлился режиссер.
– Разумеется, нет, – отрезала Белая Дама из глубины режиссерской.
Если смотреть из студии, зеркальное полотно казалось непрозрачным; невидимая в кадре камера находилась практически за спиной у ведущего.
Ирен Хачатурян была уверена в своей правоте: помимо мер безопасности, делавших доступ в студию крайне затруднительным, пространство за стендом было крайне узким. Но все-таки туда можно влезть, подумала Шарлен.
Поль Даки-Ферран как раз комментировал экономическую ситуацию, когда все увидели, как монитор пятой камеры вновь слегка качнулся. За пределами режиссерской этого никто бы не заметил, но теперь все взгляды были обращены только туда.
– Мне кажется или камера качается в определенном ритме? – задумчиво произнес Дан.
Качается в ритме дыхания. Как будто кто-то стоит там, зажатый в углу, касаясь камеры при каждом вдохе, и слегка двигает ее.
– Кстати, у нас идет эфир! – напомнил Родрик.
Затем он повернулся к Ирен, прикрыл микрофон наушников рукой и шепотом сказал:
– Я бы позвал охранника.
– Исключено, – отрезала она. – Не будем отвлекать Поля. Может, туда залез какой-то стажер из редакции? Настолько безмозглый, что решил там спрятаться?
Родрик пожал плечами – вопрос показался ему абсолютно бессмысленным – и вернулся к своему пульту.
Поль закончил подводку и что-то вычеркивал маркером, когда все в режиссерской увидели, как камера 5 резко развернулась и уткнулась в стену. Ее явно толкнули. Затем на других экранах увидели, как приподнимается зеркальное полотно. Студия, отражаясь, скользила по его зеркальной поверхности, словно в замедленной съемке.
Это было невероятно. Через минуту они возвращаются в прямой эфир крупным планом на Поля, а кто-то в это время приподнимает декорацию и появляется за спиной ведущего.
Черный силуэт, зловещая тень на фоне ослепительно-белой студии. И эта тень в мгновение ока оказалась рядом с Полем.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
