– И вот что, мисс Эйр, – заключил он свои наставления накануне того дня, когда она должна была заступить на место, – запомните следующее: вы должны подавать хороший чай молодым людям, заботиться о том, чтобы они вставали из-за стола сытыми, и – вам ведь тридцать пять лет, если я правильно запомнил? – постарайтесь сделать так, чтобы они разговаривали… не то чтобы разумно – этого от них ни вам и никому другому не добиться, но чтобы они говорили, не спотыкаясь в словах и не хихикая. Не учите Молли слишком многому; она должна уметь шить, читать, писать и считать, но я хочу, чтобы она оставалась ребенком, а если я сочту, что для нее желателен больший объем знаний, то сам позабочусь о том, чтобы дать их ей. В сущности, я не уверен, что чтение и письмо так уж необходимы. Много хороших женщин выходят замуж, ставя при этом крестик вместо имени. На мой взгляд, обучение, скорее, ослабляет здравый смысл, но приходится, однако, уступить предрассудкам общества, мисс Эйр, так что можете учить девочку читать.

Мисс Эйр слушала молча, в недоумении, но исполненная решимости подчиняться указаниям доктора, о чьей доброте она и ее семья знали не понаслышке. Она заваривала крепкий чай, щедро наполняла тарелки молодых людей в отсутствие мистера Гибсона, как и в его присутствии, она находила способ разговорить их всякий раз, как хозяина не было дома, беседуя с ними на обыденные темы в своей приятной, непритязательной манере. Она учила Молли читать и писать, но честно старалась сдерживать ее интерес во всех других областях знаний. Лишь ценой долгой и трудной борьбы Молли мало-помалу сумела убедить отца позволить ей брать уроки французского и рисования. Он всегда опасался, что она станет чрезмерно образованной, но тревога его была напрасна: наставники, приезжавшие в маленькие провинциальные городки вроде Холлингфорда сорок лет тому назад, не были такими уж великими знатоками в своем искусстве. Раз в неделю девочка посещала танцевальный класс в общей зале главной гостиницы города «Герб Камноров». Поскольку отец пресекал любое ее интеллектуальное устремление, она читала каждую попадавшую ей в руки книгу с таким восторгом, словно она была запретной. Для своего общественного положения мистер Гибсон обладал необычно хорошей библиотекой. Медицинская часть ее была Молли недоступна, так как хранилась в приемной, но все другие книги она или прочла, или попыталась прочесть. Ее летним местом для занятий было то сиденье, устроенное в развилке ветвей вишни, что оставляло на ее платьях уже упоминавшиеся пятна зелени, угрожавшие свести Бетти в могилу. Невзирая на «червя, сокрытого в бутоне», Бетти была крепка, бодра и полна сил. Она являлась той ложкой дегтя, что портила бочку меда для мисс Эйр, которая во всем остальном была совершенно счастлива, найдя такое достойное и хорошо оплачиваемое занятие. Бетти, хотя в принципе и согласилась с хозяином, когда он сказал ей о необходимости нанять гувернантку для своей маленькой дочери, яростно противилась любому разделу власти и влияния, если речь шла о той, что была для нее предметом забот, божьим наказанием и единственной радостью с тех самых пор, как умерла миссис Гибсон. С самого начала Бетти заняла позицию цензора всего, что говорит и делает мисс Эйр, и не давала себе труда таить неодобрение в сердце своем. Она невольно уважала терпение и усердие доброй леди, ибо именно «леди» мисс Эйр и была, в лучшем смысле этого слова, хотя в Холлингфорде в ней видели лишь дочь лавочника. И все же Бетти вилась вокруг нее с назойливостью комара, всегда готовая к чему-нибудь придраться, если не ужалить. Защита пришла к мисс Эйр с той стороны, откуда ее, казалось, менее всего можно было бы ожидать, – от ее ученицы, которую Бетти в своих нападках выставляла малолетней страдалицей и чью сторону всегда принимала. Но очень рано Молли разглядела несправедливость ее нападок и вскоре начала уважать мисс Эйр за молчаливое терпение, с которым она переносит то, что явно причиняет ей гораздо большие огорчения, чем Бетти могла вообразить. Мистер Гибсон оказался для ее семьи истинным другом в беде, и мисс Эйр не желала беспокоить его своими жалобами. И она была вознаграждена. Бетти с помощью разнообразного мелкого подкупа пыталась побудить Молли пренебрегать пожеланиями мисс Эйр – Молли неизменно этому сопротивлялась, усердно трудясь над своим заданием, будь то шитье или трудная арифметическая задача. Бетти неуклюже вышучивала мисс Эйр – Молли поднимала на нее глаза с чрезвычайной серьезностью, словно прося разъяснить непонятную речь. А что может быть убийственнее для шутника, чем просьба перевести свою шутку на простой и понятный язык и объяснить, в чем ее соль? Порой Бетти совершенно забывала о приличиях и дерзко разговаривала с мисс Эйр, но, когда это делалось в защиту Молли, девочка разражалась таким страстным потоком слов в защиту своей молчаливой и дрожащей гувернантки, что даже сама Бетти бывала обескуражена, хотя предпочитала придать происходящему вид доброй шутки и пыталась склонить саму мисс Эйр присоединиться к общей забаве.

– Господи сохрани и помилуй! Только взгляните на этого ребенка! Можно подумать, я голодная кошка, а она воробьиха: крылья встопорщены, глаза горят, и уже готова заклевать меня только за то, что я взглянула издали на ее гнездо. Нет, детка! Если тебе больше нравится сидеть в тесной и душной комнате и учиться тому, от чего никакого проку не будет, чем прокатиться с Джобом Донкином на возу сена, – это твое дело. – И, закончив свою речь, она с улыбкой обращалась к мисс Эйр: – Вот ведь маленькая злючка!

Но бедная гувернантка не видела в этом ничего смешного: в сравнении Молли с воробьихой она не усматривала никакого намека. Она была чуткой и совестливой и по своему домашнему опыту знала, каким злом становится неуправляемый нрав. Поэтому она корила Молли за несдержанность, а девочке были тяжелы порицания за то, что сама она считала своим справедливым гневом против Бетти. Но все же то были малые огорчения в очень счастливом детстве.

Молли росла среди этих спокойных людей в тихом однообразии, без каких-либо событий более значительных, чем уже описанное – когда ее забыли в Камнор-Тауэрс, – почти до семнадцати лет. Она сделалась школьной опекуншей, но никогда больше не ездила на ежегодный праздник в большой дом: найти предлог, чтобы уклониться от приглашения, было нетрудно, а воспоминания о том дне были неприятны, хотя она часто думала о том, как ей хотелось бы вновь увидеть сады.

Леди Агнес вышла замуж, в доме оставалась только леди Харриет. Лорд Холлингфорд, старший сын, потерял жену и, овдовев, стал гораздо больше времени проводить в Тауэрс. Это был высокий, нескладный человек, считавшийся гордым, как его мать, графиня, – на самом же деле он был просто застенчив и не умел поддерживать пустые разговоры. Он не знал, что говорить людям, чьи повседневные привычки и интересы были не те же, что у него. Он был бы очень благодарен за учебник непритязательной беседы и с добродушной старательностью заучил бы наизусть все фразы. Часто он завидовал легкости речи своего разговорчивого отца, который обожал беседовать с кем угодно, совершенно не замечая бессвязности собственных слов. Но из-за врожденной сдержанности и застенчивости лорд Холлингфорд не пользовался популярностью, хотя его сердечная доброта была велика, простота характера – чрезвычайна, а научные достижения настолько внушительны, что обеспечили ему значительную репутацию в европейской республике ученых мужей. В этом своем качестве он был гордостью всего Холлингфорда. Горожане знали, что этот высокий, серьезный, неуклюжий наследник их вассальной верности высоко чтим за свою мудрость, что он сделал несколько открытий, хотя в какой области, они не были вполне осведомлены. Но они могли смело объяснять, указывая на него приезжим, что это «лорд Холлингфорд, знаете ли, знаменитый лорд Холлингфорд; вы, должно быть, слышали о нем, он ужасно ученый». Если приезжим было знакомо его имя, они знали и о том, что его прославило, а если не знали, то десять шансов против одного, что сделали бы вид, что знают, и тем самым скрыли бы не только свое невежество, но и незнание о том, какова, собственно, природа его известности.