Дежнев не был умильно-кротким человеком, трусоватым или покорным, как половой вехоть, но он считался в воеводской избе благоразумным помором, которых большинство в мезенской стороне; если бы груманлане были уросливыми, строптивыми, вздорными, с высоко вскинутой головою, то команда, зимуя на Груманте, скоро бы протянула ноги, ибо каждый артельщик тянул бы правду в свою сторону, не уступая и в малом, забыв Господа, загрублялись бы на кормщика, не внимали ему, нарушали заведенный поморский устав; зимуя на стану, далеко от Матеры, свой норов мужику полагалось смирять, слушаться не только главу артели, который в океане для покрутчиков выше самого Господа, но и каждого зверобоя, кто поверстался в артель. На зимовке выживала только слитная «общая душа». Семен Иванович отличался скромностью и незлобивостью, носил в груди христианское сердце – эту особенность натуры отмечали все, и Дежнев вошел в доверие не только в казачьем войске, но и в среде «чужеземных» племен, особенно в дни сбора ясака, когда смерть «торкала» в спину не только от Старухи-Цинги и её проклятущих двенадцати развратных сестер, но и от стрелы «чухчи», от ножа самоеда, когда бились царские служивые с ордою «иноземцев» один против десяти, отбирая у племени «аманата-князьца».

Дежнев был воистину русский скиф, в отличие от южных, алтайских, уральских скифов; Ледяной океан накладывал свой отпечаток светлости, необычности во внешности, тут вырастал со временем особенный образ русского сословия, вошедший в мировую историю: по характеру, религиозности, Господь лепил под Полярной звездою тип нравственного соработника, помощника себе, с художною душою, того кочевника, который расстался с мечом и в поисках дувана, хлеба насущного, теперь не проливал чужую кровь, как южные казаки, но добровольно расставался на просторах Ледяного Скифского Океана со своей жизнью, преодолевая невзгоды морского пути, беззаветно преданный Господу, и потому здесь, на Зимнем берегу, для помора Христос стал русским Богом, героически, с необыкновенным упорством блюдя древлюю веру. Но её исповедников, поклонников русского правоверия, обозвали раскольниками, язычниками, нравственными ничтожествами, убогими людьми и ублюдками, которых едва носит на себе русская земля; преследуют с Петровской поры, загоняют в огонь, на «гари», в темень сибирских суземков, изгаляются над чистыми душами и насылают всеобщее презрение. Церковь в угрюмом порыве новин, переделке её устоев, в перелицовке национального прекрасного образа, упорно кропает новую русскую душу, не боясь на этой росстани исторического пути подпасть под протестанта… и ересь жидовствующих.

В шестнадцатом веке русский скиф повенчался с океаном, а боярская Москва в это же время украдкою сметывалась в запад под католика и протестанта, заигрывала с «ляхом», готовая пойти под венец с «золотою куклою».

Да вот староверцы – поморы Зимнего Берега помешали, затеяв Соловецкий бунт, стрелецкие брани и гари от Мезени до Тобольска и Томска, – сосмутили Русь от Дона до Тихого океана.

Поэты, по мирочувствию ближе всех стоящие к подножию русского рая, особенно чутко, чувственно воспринимают своего небесного Отца. Поэт Жуковский, приятель Пушкина, однажды воскликнул, что Исус Христос был русским человеком; а поэт Блок приветствовал Русь: «Да, скифы мы!» Но на эти мистические мессианские признание мало кто откликнулся, уже приотстраняясь не только от Бога, но и от своего национального духовного содержания, а питерский поэт призывал снова к кочевьям и мечу, – в такой изнуряющей сердечной драме доживал Блок свой век под покровом Богородицы.

Особенно трудно приходилось, наверное, помору, который жил в правоверии, а его снова толкали к мечу проливать кровь брата своего.

Снова возвращаюсь к Дежневу, как полузабытой легенде, почти исчезнувшей из своей родины. Хорошо, что враждебный Руси немец Миллер случайно возвратил его на Зимний Берег, превратил увядший миф в правду… Хотя там-то, на Востоке, всегда сквозь туман якутской истории вглядывались в тускнеющий образ русского мужика с речки Пинежки, который стал национальным героем Ленских кочевников. В 1641 году Дежнев взял в жены якутку Абакаяду – дочь тойона Борогонского улуса Онокая, завел своё хозяйство, скотину – корову и лошадь, нанял пастуха. Абакаяда родила ему сына Любима. Видел ли Дежнев своего смуглого раскосого мальчишку – осталось в предании. Обычно мужики брали себе в хозяйки с бою «погромных жёнок». Таков заведенный в мире порядок всех войн с древних веков. «Погромная баба» – наложница и дуван с полоненного племени – это награда за риск, доблесть, это особенный заработок воина за годы скитаний по кочевьям, за пролитую кровь, за тяжкие страдания и муки в годы военных столкновений, когда не вем, чья сторона возьмет верх. И люди, испачканные городом, фарисеи и начетчики, религиозные «спекулаторы» и корчемники, кабацкое отродье самого подлого ума, начинают сочинять в сторону служивых побасёнки и громоздить грязные наветы, вдруг позабыв, чьими страданиями они спасены, упрекают в мародерстве тех, кто живым вернулся с войны с возом завоеванного добра. Прежде других-то материальных выгод и не существовало, кроме той, что взятый у противника город отдавался на три дня на разграбление. Что наскреб по чужим сусекам в эти трое суток, то и твоё: женщины-полонянки, рабы, золото, ткани. Испуганные бабы, насильно взятые в постель угорелым от войны солдатом, готовно плодились, чем и возмещали утраченный в боях народ. Увы, такова суровая правда войны. …Но, чтобы войско не рассыпалось, идя на поводу своих животных стихий, не пошло в распыл и разгул, держали его в ежовых рукавицах, под страхом беспощадного наказания, чтобы солдат не зарился на первую же попавшуюся ордынку, вот и приходилось силою усмирять вольницу, гнать её в строй… Орденов в семнадцатом веке ещё не навешивали на фуфайку, и царь награждал героя золотой монетою, или золотой пуговицей, портищем английского сукна на кафтан или шубой со своего плеча.

А Дежнев привел в походный шатер не полонянку, «погромную жёнку», а девушку-якутку, дочь князьца, повенчался с нею в храме, и сын Любим, когда вырос, тоже поверстался в казаки на Тихий океан, так и не повидав русского батьку, навечно ушедшего в поход по северам. Значит, Дежнев был суровых древлеотеческих правил и не желал умножать грехи, но шел правоверным путем русского скифа, и даже суровая кровавая стихия кочевий не могла сломать его нравственных правил.

Сейчас трудно расставить вехи на путях многих «языцев», ибо они столетиями кружились по миру, отыскивая себе прислон, но как звериные следы (падёж) выступают из-под снега под вешним солнцем, так и минувшее народа внезапно дает напоминание, что они тоже были когда-то до нас и не стоит их забывать. История человечества (племени) и зиждется на этих нравственных заповедях, а всё остальное от лукавого. Чтобы выключить из исторической летописи народ, достаточно лишить его национальной биографии, не вспоминать о его присутствии, укоротить его путь, или так исказить, опошлить прошлое, чтобы мы в испуге и растерянности сами бы отвернулись от себя. Ведь до сей поры внушают нам со всех сторон, что русские – народ ленивый, распьянцовский и нелюбопытный, пустой мусор человечества, занимающий чужое место, дескать, стоит лишь взять веник и замести его в дальний угол, в забвение. У протестантов в подобной науке большой опыт. Сочинили же когда-то самоеды нелепицу, что пермская чудь и лукоморцы ушли навсегда в землю, а «писарчуки» и ученые мужи поверили этой напраслине и по сей день утверждают побасенку в своих трудах, чтобы не нарушить ход изустной молвы, приобретшей право истины.

Когда самодины побежали с Саянского нагорья под напором алтайских скифов и заблудились в пермских суземках, они встретили в лесном затулье странных белолицых голубоглазых людей (пермских скифов); они показались видом своим настолько чужими, что были прозваны «чудью», чудным, странным народом, обитающим под землею, ибо оттуда, из мрачных ущелий и пещериц на речных костогорах, явственно доносился перестук молотков, возгласы, смех, выпархивали наружу языки пламени и клубы ядовитого пара, от которого кружилась голова и роняло с ног. В этих скрытнях чудь как бы погружалась в ночь с октября по февраль, не выказывая наружу носа, но без устали выбивала по гранитам странную музыку. Но всё глуше доносился из горной кручи железный гул, всё реже по вёснам вылезали из бугров чудные люди, выкладывая для меновой торговли в условленном месте изделия из бронзы и серебра, пока однажды совсем не умолкло в горах… И кузнецы пропали навсегда, но остались в памяти как «старые люди». О них стали сочиняться легенды, их жизнь на земле погрузилась в мифологию и сказки, и благодаря археологам они превратились в чудесные картины, живым светом и чувственным образом обнаруживая померкший быт давно скрывшегося из наших глаз чудного народа. Но сохранялось постоянное ощущение, что чудины не пропали, они где-то рядом и скоро вернутся.