В войске Ермака в начале похода было пятьсот «гулящих» поморов, через два года осталось сотня русских скифов, записавшихся в казачье братство, созданное за клятвою государем Иваном IV Васильевичем. Это на письме всё просто: де, пошли и заложили Тобольский острожек после Мангазеи. И обзавелась Сибирь своей столицею, и стала славною на всю Азию и Европу, и как-то скоро забылось, кто величил, кто поднимал с топора крохотный острожек, бил чеснок, рубил избы, воеводские службы, храмы, амбары и скотиньи хлевы, весь новый удел в устье реки Тоболки, куда и сел на службу государев воевода Головин, а вместе с ним Пушкин: тогда как-то скоро менялись царевы подручники, чтобы не захмелели от пространства и воли, богатых посул и подарков, от которых легко было потерять голову; и пока была она трезвой на плечах служивого, и чтобы не зависла она в петельке, боярина с Оби перекидывали на Якутск, оттуда на Енисейск, Архангельск, на Мезень и Вологду, в Ярославль и Владимир, и в какие-то веки ещё вернется стольник под Кремлевские башни, на своё поместьице.,

Это хорошо, с одной стороны, иметь пространные земли и отовсюду сбирать гобину в Московские скрыни, что пусть текут и не рекою, но звонким ручейком, не промахиваясь мимо казны, иль частым волшебным дождичком, переходящим в шумную небесную потоку; но как трудно управить теми людьми, что стоят у сундука, чтобы при виде серебряного прибытка не рухнула навзничь слабая душа православная, за которую, бывало, так страдал Исус Христос.

А что наш русский скиф, как перемогался он на ратной службе, перебираясь с реки на реку волоками и разволочками, таща на бурлацкой лямке речную насаду, груженую мукой и солью, хрипя словно загнанная скотинка, не успевая толком ни водички хватить воспаленными губами из случайного родника, ни глотнуть таёжного соснового духа полной грудью, не ведая умом, достанется ли ему ржаная горбуха, щедро присыпанная сольцою, и удастся-нет на привале разговеться корчиком белого винца, ведь уже сколькое лето не получивано из казны денежного жалованья. И с кого тут спросить свой пятиалтынный, ибо в какую приказную избу ни ткнись с жалобой, везде сидит воевода Пушкин: развелось их, как лохматых пушков на болотной палестине (отсюда и фамилия). И, минуя царева слугу, шлет наш несчастный казачок, обзавевшийся в военных походах «погромной» бабой Палагой и детишками от этой крещеной якутки, которым тоже надо положить житнюю корочку на зубок: дескать, царь-государь, сжалуйся, прости и помилуй, век буду молить, отец родимый, помоги христовенькому, что верой и правдой служит своему государю: весь испробит на боях стрелами, испротыкан ножем, доставая ясак от «иноземцев». А уж сколькой год не получивано жалованья, весь обремкался и пропал в этой нужде, и сапожонок не могу справить, хожу наг и бос… И засылает наш поморский казачок слезницу, дожидаясь ответа, но сам меж тем собирается с новыми силами и безотказно готовится в новый поход…

Велики ли, братцы, были те деревнюшки, выселки и погосты, но когда посунулись от невзгоды прочь от домашнего порога, призамглив очи, сразу осиротел, обнищил скифский Север, считай вполовину припотух, повыгарывал, утратив прежнее достоинство и пригожий вид: оказались с заколоченными ставенками тысячи изобок по угрюмому русскому поморью, осиротилась пашенка, заросли улицы сел и посадов нежить-травою. Все мужички – мастера топорной работы, умельцы шить речную и морскую посуду: лодки, каюки, коломенки, карбасы, шитики, кочмары, насады, лодьи и кочи, соймы и баржи – подались на восток, где ремесленные руки вдруг оказались в великой цене.

Зря полагают, что русский моряк появился на Ледяном Скифском Океане только после царя Петра; да нет же, ещё во времена ранних Рюриковичей, а может, и за тысячу лет до великого воина Святослава, плававшего на стругах по Дону и Днепру, прибрели голубоглазые, русобородые мужики с Русской равнины, зарубили острожки Изборск и Словенск и подались далее, к Скифскому океану, на Онегу, Двину, Мезень и Печору, осваиваясь на берегах тысяч островов Груманта и Матки: и когда причалили к скалистым берегам свеи, даны, британы и норвеги, то перед их глазами открылись многочисленные потемневшие становья русских зверобоев.

Но в Европе жило утвержденное протестантами правило торговца, маклака и процентщика, что каждая незнакомая землица, случайно встреченная в пути, должна обязательно быть записана в «гроссбухи» того владыки иль торговца, чьи суда вошли в залив и бросили якорь, – и только тогда обретала право быть вечной принадлежностью «нового флага». Ибо на экспедицию купец тратил деньги и потраченное в морском походе надо оправдать и обязательно остаться в выгоде. Подобное присвоение всего чужого, «варварского», и «бесхозного» стало считаться за мировое правило владения чужой землею, что в русских обычаях ещё не было принято государственным законом «первого владения». Потому исторические находки, не занесенные в монашеские летописи и в сказки приказных писарчуков, не объявлялись на публику и не приобретали первого права за русским царем. О чем не написано в газетах и книгах, в архивных документах, того как бы и не случилось.

Так древние русские острова Груманта и воды Скифского моря объявились на мировых торгах за именем Вильяма Баренца, однажды случайно приплывшего к Матке и погибшего от Старухи-Цинги в просторах Ледяного океана: хотя мезенские и пинежские промышленники уже столетиями плавали в те угодья за промыслом и жили от морских даров и по всем губам и загубьям стояли их фактории. Но коли о гибели Баренца было объявлено по всем газетам Европы, то и «открытие» датчанина осталось за его именем. Россия истиха теряла право первооткрывателя и владельца, а когда очнулась, Грумант был уже утрачен на наших глазах… Совесть и божья правда колыбнулись в растерянности перед денежной кошулей и уступили острова Мамоне и «золотой кукле» европейского банкира. А подвиги мезенских поморов с годами попритухли, поувяли и без особого шума погрузились в сумерки забвения. Но, слава богу, не источились, не пропали совсем.

Семен Иванович Дежнев – непреходящая слава Мезени (России), и вот коли начал я труды о Груманланах, прощаться на этих страницах с мезенским пинежанином душа тормозит, так велико перед земляком моё почтение. Давно бы надо всем нам наслаждаться такой неизбывной радостью, да вот подпенные черви изгрызли «стулци» русской истории, и застряли мы, наивные дети, в растерянности, едва живы, на поклонении своему брюху (этому черному врану и несытой свинье, и всякой чертовщине, что пасется возле уже пятое столетие). Только нынче, пускай и запоздало, в эти тревожные для России дни, приспело для добрых памятей мое сердце. И неизбежно, с какими-то повторами и истерями продолжу размышления о своих земляках, повенчанных когда-то с Ледяным Скифским Океаном… Но, братцы мои, лучше поздно, чем никогда…

В 1640 году из Якутского острога казак Семейко Дежнев был послан целовальником на Вилюй для сбора ясака на тундровые речки Татта и Амча, где и склонил к уплате ясака воинственного князя Сахея из племени кангалесов. Всё кончилось миром, не пришлось силою захватывать аманата, племянника Сахея, отбивать его от орды, прятать за строгим караулом в темный чулан в потайной схорон от родичей, рубить острожек, чтобы пересидеть до весны и держать малым отрядом оборону, полагаясь на Господа. Дежнев делал только первый шаг к грядущей славе, когда его земляки Стадухин и Анкудинов уже известны были своими похождениями на всю Сибирь, не чинясь перед властями.

Кочевая жизнь русского скифа Дежнева приняла новый оборот: он вроде бы оставался груманланином, скитаясь на коче вдоль сибирского лукоморья, так же ставил кулемки и пасти на соболя по сузёмкам, брал на рогатину ошкуя, доставал по рекам муксуна, осетра и нельму, скитался по тайге, промороженный насквозь каждым мосоликом, а летом изъеденный ордами гнуса, почерневший и опухший от скитаний по рекам, заморозных ветров и дорожной грязи, аки тунгус, от ночевок на «сендухе» под елью, или в случайной кушной изобке, или под снежным забоем, закутавшись наглухо в совик и малицу; но в новой бродячей жизни над Семейкой теперь стоял воинский начальник, диктующий свою волю, которого и на кривой кобыле не объехать, вот и московский царь оказался совсем рядом, за ближней горной грядою, он вдруг заменил батюшку родимого, которому можно было послать слезницу, или ябеду, чтобы «пожалиться» на неправды.