Эрнест позвал официантку, одолжил ручку и перевернул свою подставку из коричневой бумаги. Он нарисовал удлинённую букву S. - Это Вьетнам, — сказал он Нике, наклонив подставку в её сторону. - Мы находимся здесь, внизу. - Он поставил точку у нижней части буквы «S. - Мне нужно добраться сюда. - Он поставил ещё одну точку слева от Сайгона. - Это примерно в двухстах километрах отсюда. Как только я туда доберусь, мне нужно будет добраться до старой базы северовьетнамской армии в джунглях где-то в этих краях. - Он начертил крестик к северу от последней точки.

- Зачем тебе ехать на какую-то старую военную базу посреди джунглей?

- Во время войны я был одним из тех, кто спускался в туннели, искал документы и оружие, а иногда выгонял вьетконговцев на поверхность. У меня остались незавершенные дела в туннелях под базой Северной вьетнамской армии.

- Ты проделал весь этот путь обратно во Вьетнам, чтобы ползать по каким-то туннелям?

- Мы же здесь, разве не так? — сказал он. - Теперь, пожалуйста, не спорь со мной, Скутер. Туда, куда я иду, тебе не место. Все просто.

∆∆∆

Бак Рафелсон отпил глоток виски с имбирным элем.

Вокруг него в баре на крыше царила ленивая оживленность. Американцы, австралийцы, британцы и другие иностранцы пили пиво из кружек в душной вечерней жаре. Некоторые смотрели крикет или теннис на телевизорах, прикрепленных к стенам, другие вели шумные перепалки, а третьи (а таких было немало) пристально разглядывали каждую молодую вьетнамку, которая пробегала мимо входа в бар.

И непрерывный поток этих стройных и улыбающихся девушек делал именно это. Они знали, что «Happy Jack’s» — излюбленное место экспатов, и высматривали богатого иностранца. - Богатый, - конечно, — понятие субъективное. Для этих девушек все иностранцы были богатыми — многие из них выросли в хижинах с жестяными крышами, тесно прижавшихся к каналам Бинтхань или в других трущобных районах, где босоногие дети бегали как сумасшедшие, а в каждом извилистом переулке устраивались одна-две нелегальные петушиные бои.

Уроженец Бунвилля, штат Миссури, Бак жил от зарплаты до зарплаты на пенсию в 1007 долларов, и он был достаточно богат, чтобы в любой вечер устроить одной из девушек приятное времяпрепровождение. Единственная проблема заключалась в том, что сегодня вечером ни одна из них, казалось, не проявляла к нему интереса.

Еще рано, — сказал он себе, заглатывая глоток виски. Ты найдешь кого-нибудь. Обычно так и бывает… даже если это будет та самая уродливая, которую никто другой не хочет.

Бак пошел в туалет. Стены были обклеены потрепанными обложками пластинок. Та, что оказалась прямо перед его глазами, когда он стоял у зловонного писсуара, — это была обложка альбома The Beatles «A Hard Day’s Night. - Толстяк, которого Бак узнал, но с которым никогда не разговаривал, спотыкаясь, вошел в туалет, в то время как Бак спотыкаясь выходил. Они обменялись кивком и ворчанием.

Вернувшись к своему столику, Бак обнаружил, что его друг, Шелби Пападопулос, сидит на временно освободившемся месте Бака. Шелби был невысоким, коренастым, глубоко загорелым греком-американцем, который жил в Сайгоне — для Бака Хошимин всегда оставался Сайгоном — уже почти двадцать лет. В свои шестьдесят один год он был на десять лет моложе Бака, но с его ангельским лицом и густыми темными волосами выглядел еще моложе.

Бак сел напротив него и нахмурился. — Где мой напиток?

Шелби поднял глаза от кружки с пивом. На нем была гавайская рубашка с расстегнутыми тремя верхними пуговицами, из-под которых виднелась массивная золотая цепь. Она гармонировала с золотыми пломбами во рту и золотым браслетом на запястье. — Официантка унесла его.

— Чёрт возьми, да она унесла! Я ещё не допил!

— Мне показалось, что ты уже допил, — сказал Шелби и бросил взгляд на город. Столик стоял на краю девятиэтажного здания, откуда открывался вид на площадь Лам Сон, Оперный театр Сайгона и собор Нотр-Дам. Гул уличного движения перебивался музыкой латиноамериканского лаунж-ансамбля, который только что начал играть в углу бара под беспорядочно развешанными гирляндами. — Прекрасная ночь, да?

Бак был слишком пьян, чтобы решить, хороший это вечер или нет. Он привлек внимание мамы-сан и знаком попросил ещё виски.

Шелби склонился вперёд, как заговорщик, и наклонил голову влево. - Видишь ту американку вон там?

Бак прищурился, и это, казалось, помогло ему не потерять ориентацию. Молодая женщина сидела за парой столиков от них. У неё был смуглый цвет лица, волосы цвета воронова крыла и глаза с длинными ресницами. Напротив неё сидел невысокий парень с седыми волосами, который, как предположил Бак, был примерно его ровесником. Но в отличие от Бака, он выглядел как богатый придурок. Дело было не в одежде в стиле преппи и не в кожаных лодочных туфлях. Дело было даже не в дорого выглядящих часах на его запястье и не в том, что он не носил носков с этими туфлями. Просто от него веяло богатством, той самоуверенностью, которую можно было носить как корону, когда в жизни не о чем беспокоиться. Бак ненавидел таких придурков, как он.

Он сказал Шелби: - Похоже, она занята.

— Она не занята. Это её дедушка. Но она меня так не интересует. Я подслушал их разговор, когда играл в бильярд…

Он застегнул молнию, когда Мамма-сан подошла с виски «Джим Бим» со льдом для Бака.

— У тебя новый друг, Бак? Вау! Молодец, — сказала полная женщина средних лет на пиджин-английском. - Сколько у тебя теперь подруг? Две? Но эта — красавица.

- Мне нравится это место, — сказал Шелби, наблюдая, как Мамма-сан удаляется, размахивая ногами.

- Я уже много раз приглашал тебя сюда.

- Как будто у меня нет ничего лучше, чем сидеть с старым пьяницей.

Бак фыркнул. - Ты и сам уже не молодой.

— По крайней мере, я ещё трахаюсь. — Он поднял пиво.

Бак поднял стакан и сделал большой глоток. Виски прожёг себе путь по горлу и согрел желудок.

— Так вот, та девчонка вон там и её дедушка разговаривали, — продолжил Шелби. — Парень — ветеран, как и ты, — только не наряжается в свою старую форму, как придурок.

Бак был в черном берете и полевой рубашке; это был его стандартный наряд почти каждые вечера, когда он отправлялся в город знакомиться с женщинами. Он сделал второй глоток виски, а потом хрустнул кубиком льда.

— Он был крысой, — сказал Шелби.

— Крысой?

— Туннельной крысой. Один из тех ублюдков, которые ползали по тем туннелям в поисках «маленького человечка.

— И что?

— Так вот, завтра он снова спускается в какие-то туннели, где-то в Хобо-Вудс.

Хобо-Вудс находился примерно в пятидесяти милях к северу от Сайгона и чуть западнее «Железного треугольника. - Во время операции «Серкл Пайнс» в 1966 году 5-й пехотный полк обнаружил там обширную систему подземных бункеров и туннелей… и совершенно новый вид партизанской войны, который будет преследовать «Дядю Шугара» до конца войны.

— Молодец, — сказал Бак, гадая, к чему клонит его друг. — А я что, похож на того, кому это, блядь, не по фигу?

— Разве тебе не интересно, почему он возвращается в эти туннели спустя пятьдесят лет после войны?

— Полагаю, ты сейчас мне это и расскажешь.

— Он оставил там что-то важное.

— И что, черт возьми, это может быть?

- Не сказал. Но он вернулся во Вьетнам спустя столько лет, чтобы это забрать, так что там, наверное, что-то важное. Должно быть, что-то действительно важное.

Бак нахмурился, хотя в животе у него бурлило нечто, что можно было бы назвать волнением (чуждое старику Баку чувство). - Ты имеешь в виду…

- Золото, чувак! — тихо шипел Шелби.

- Золото?

- Или наличные. Это же ты мне рассказывал все эти чертовы истории!

Бак откинулся на спинку стула, ошеломлённый. Он посмотрел на «туннельную крысу»… и тот уже не казался ему таким богатым придурком. На самом деле, Баку не составило труда представить его молодым парнем, покрытым грязью и потом, с пистолетом в одной руке и фонариком в другой, готовящимся залезть в нору.