— За что же их убили? — спросил Бенито.

— За протест против повышения арендной платы.

Бенито выругался и начал рассказывать о несправедливостях, которые он наблюдал в своей провинции и во многих других местах, через которые проходил.

— Ты должен знать, что один из этих помещиков, о которых ты рассказываешь, Оскар Аменабар, вышел в депутаты. Чтобы он победил на выборах, его имения признали избирательными участками, и в них поставили столы для голосования. Я читал об этом в оппозиционных газетах. Две тысячи неграмотных, которые по закону не имеют права голоса и сами никогда не стали бы голосовать за него, фигурировали в списках. В столице провинции все равно больше голосов набрал Флоренсио Кордова. Но Аменабар и его родственники очень умело подделали подпись на протоколе. Настолько умело, что когда «подписавшийся» приехал в Лиму, там поднялся скандал. Ему показали настоящую его подпись и ту, поддельную, и он признал поддельную за свою. Что ж тут скажешь…

Зеленое, спокойное море… Бенито отвязывает лодку, гребет, Лоренсо видит, как бросает якорь пароход «Урабамба». Перевозчики с криками окружают его. Судно мягко покачивается, пока наводят трап. Бесстрашные чайки проносятся над головами. Пассажиры предпочитают самоходные катера. Лоренсо и Бенито удается обслужить лишь трех пассажиров третьего класса. Лодка их зовется «Есливдруг», в одно слово…

В то время пароходы не пришвартовывались к моду, или, лучше сказать, мол еще не доходил до пароходов. Кальяо кишел лодками, матросами, шумными, прокуренными тавернами, грязными борделями, татуированными телами. На угловатую, серую крепость Реаль Фелипе еще не смотрел свысока ни один небоскреб.

Через несколько дней тот же голос Лоренсо Медины прочитал:

«Сеньор секретарь Ассоциации по защите коренного населения дон Педро С. Сулен!

Мы, нижеподписавшиеся, уроженцы и жители города Утао, включая район долины провинции Уануко, сообщаем, что губернатор дон Хуан Маркес по приказу супрефекта дона Роке Переса вынуждает нас отправиться в Сельву и работать там в имении Прогресс сеньора Хусто Моргана. Мы воспротивились приказу, поскольку считаем вредным и невозможным работать в условиях тропического леса за нищенскую плату тридцать сентаво в день и за два соля и пятьдесят сентаво, которые нам дают на дорогу. Ввиду этого мы просим вас ходатайствовать перед верховным правительством, чтобы оно обуздало власти и защитило права коренного населения страны. Мы не должны ничего никому из сеньоров Морган, ни тем более — политическим властям. Мы, скромные земледельцы, обладаем собственными средствами к существованию и свободны от обязательств и долгов. Мы хотим, чтобы осуществлялись гарантии, предоставляемые конституцией всем гражданам. Утао, 12 октября 1915 г. — Николас Руфино и другие подписи…»

— Ну, здесь-то уж их защитят? — возмущался Бенито.

— Теперь ты, наверное, понимаешь, что не все — твоя община.

— Да уж ясно — община это не все. Но вот когда я туда вернусь… я…

В их переулке жили негры, индейцы, метисы и один итальянец. По субботним вечерам в домах устраивали пирушки. Под звон гитар и бой барабана пели песни:

Помню, на плантации

мы рубили сахар,

вижу: впереди

черная плутовка,

хороша девчонка,

лучше не найти.

Говорю ей: «Здравствуй!

Будь со мною ласкова

хоть один часок!»

Но молчит, курносая,

будто ей вопрос мой

малость невдомек.

— Наш барабан, — говорил Лоренсо, — вариант африканского тамтама.

В конце переулка был внутренний дворик, и в нем — колонка, из которой вода стекала в железный желоб. Здесь по утрам мылись Лоренсо и Бенито, здесь женщины стирали белье и развешивали его па веревки, пересекавшие дворик из конца в конец. Полная негритянка по имени Панча напевала разные вальсы, разводя мыльную пену. У нее был муж пьяница. По вечерам она продавала пирожки в порту.

Голос Лоренсо Медины:

«Уанкайо, 18 октября — секретарю Ассоциации по защите коренного населения. Лима. — Потребуйте гарантий для коренного населения Париауанки. Губернатор Карлос Серна совершает всевозможные насилия и грабежи. На наши жалобы в провинции не обращают внимания; у нас отнимают скот и имущество. Мануэль Гамарра».

— У нас тоже есть один такой, Сенобио Гарсиа, большой негодяй.

В Кальяо и в Лиме дома с плоскими крышами, потому что дождей здесь не бывает, как и везде в Косте. Бенито этому дивился. Все здесь казалось необычным, ему было на что посмотреть и о чем подумать. За населенными орошаемыми районами, где высились красивые храмы и могучие деревья, расстилалась бескрайняя пустыня, бурая и холмистая, словно шкура пумы. В глубине ее, на фоне молочно-белого неба, поднимались горы, уродливые, как проржавевшее железо. С другой стороны — ярко-синее море лизало голую землю и откатывалось к горизонту, чтобы потом выплеснуть с волной какое-нибудь судно.

Голос Лоренсо Медины:

«Представитель Ассоциации по защите коренного населения в Панао сообщает в генеральный секретариат организации, что благодаря ее вмешательству освобожден индеец Висенте Рамос, который давно находился в заключении в поместье Павлин. Семейство Рамоса просит передать Ассоциации огромную признательность за помощь, которая принесла радость в их смиренную хижину».

— Я тоже знаю много случаев, когда держат в рабстве.

Вскоре Бенито понял, что Лоренсо теперь ничем не руководит и даже не входит ни в один профсоюз. Портовыe власти сначала отстранили его от руководства, а потом исключили из числа грузчиков.

— Это верно, — признал Лоренсо. — Кто тебе об этом сказал?

— Карбонелли.

Карбонелли был тот итальянец, что жил в одной из комнатушек неподалеку от них. Он напевал песенки, которых Бенито никогда раньше не слыхал, и называл себя анархистом. Он сидел без работы, был очень беден и собирал устриц на берегу.

Голос Лоренсо Медины:

«На постройке железной дороги Куско — Санта-Апа совершены насилия над работающими там индейцами по причине недобросовестности руководителей строительной организации и властей, которые обязаны осуществлять конституционные гарантии. Многочисленная группа индейцев общины Уанкангалья, района Чичайпусио провинции Анта, заявляет, что губернатор этой местности явился однажды ночью, когда они спали на гумнах, где обмолачивали пшеницу, и велел своим жестоким помощникам отвести их, связав локоть к локтю, в городскую тюрьму, а оттуда на следующий день погнать на работу, где довольно долго им не давали денег на еду. Меж тем собственные дела, которых немало в период жатвы, были заброшены, а урожай, возможно, уже погиб. Так или примерно так поступают со всеми индейцами, которых власти, превратившиеся в агентов предпринимателей, посылают на стройку железной дороги в Ла-Конвенсьон. Непрестанно повторяются бесчинства и спекуляции, которые имели место при продлении железной дороги из Хулиаки в Куско, равно как и при обводнительных работах в Уатаиае. Поэтому естественно, что индейцы противятся теперь участию в постройке железной дороги в Санта-Ане: они получили в прошлом слишком жестокий урок. Никто не отрицает, что железные дороги необходимы для прогресса. Но допустим ли мы, чтобы во имя прогресса притесняли и грабили граждан страны по той лишь причине, что они индейцы?»

Бенито сказал:

— Бедняги… Тяжело работать из-под палки. Я теперь узнаю эту газету по большим буквам. Я ее буду покупать.

Когда я сам продавал газеты, у меня спрашивали «Эль Комерсио», «Ла Кроника», «Эль Тьемпо», и я сразу подавал, словно умею читать…