Вот, пошатываясь и усмехаясь сальным шуткам, проходит Росарио, певица из «Рокси», которая как-то вечером разбила бутылкой голову самбо[34] Проситасу. Росарио ведет за собой какого-то ребенка, который то и дело спотыкается о ноги взрослых.
— Росарио, где малыша раздобыла?
— А вот тут, — откликается она, ударяя себя по животу. — Это мой сын.
— Куда тебе!
Росарио хохочет и теряется в толпе. От палаток, выстроившихся за баром, доносится запах местных кушаний. На блюдах нахохлились жареные куры, и среди пронзительно красного перца спят, как хмельные, оленьи головы. Друзья пьют писко, и толстая хозяйка бара непрестанно наливает им рюмки, расхваливая свой товар. Кажется, они еще в состоянии его оценить.
— Ясно, сеньора, ясно! Писко у вас чистое…
— Разве что горчицы подложили, оттого так и жжет…
Если мы приглядимся к двум друзьям, то заметим, что
один из них нам совершенно незнаком. Он строен, изящен, сдержан, и на его бледном лице играет настороженная улыбка. Другой, плотный и неотесанный, сидит, широко развалясь, даже тесня соседей. Он чем-то напоминает Бенито Кастро. Хорошенько всмотревшись, мы вынуждены признать, что это он и есть, разве что теперь на нем фетровая шляпа, дешевый синий костюм, чищеные ботинки и рубашка с воротничком, хотя и без галстука. В нем, пожалуй, стало больше серьезности, но глаза такие же живые, и усы топорщатся с той же удалью. После того как Бенито сумел по достоинству оценить писко, отпустив замечание насчет горчицы, хозяйка с неподдельной нежностью смотрит на него, пока друзья пьют.
— Знаете, я вам поднесу по рюмочке даром, чтобы вы лишнего не говорили…
Рюмка следует за рюмкой, друзья совсем развеселились. Стройного и сдержанного зовут Сантьяго, он — наборщик типографии Хиля, куда устроил и друга. Бенито сгружает там бумагу, подметает обрезки, смазывает машины, но не подходит к литерам с того раза, как однажды перепутал их. Когда Бенито попал в Лиму, он занимался понемногу всем — был пекарем, официантом, газетчиком, работал в Сельскохозяйственной школе, одно время задержался даже на образцовой молочной ферме, где коровы вроде машин или, вернее, — сплошное вымя. Ну, зачем так уродовать животных! Они ведь и ходят еле-еле. С ним работал один парень, которому Бенито признался, что ему надоело собирать навоз за этими молочными машинами. Тот и направил его к своему шурину, то есть — к Сантьяго, и Бенито попал в типографию. Но там ему было душно, развернуться негде. В довершение всего пришлось одеться по-городскому.
— Хочешь сбежать? — спросил Сантьяго.
— Куда угодно…
Толстуха поднесла им еще по рюмке. Сантьяго уважал Бенито, хотя они мало в чем сходились. Наборщик обращался с ним по-дружески, но доводов его и мнений Бенито не слушал. Сантьяго интересовался профсоюзным движением и много читал о нем, а Бенито на все отвечал одинаково: «Ну да, это вроде нашей общины, только у нас лучше!» Он все мерил на одну мерку, и Сантьяго смеялся. Особенно его развлекал рассказ об укрощении мула. Спиртное уже ударило Бенито в голову, и Сантьяго напомнил ему о муле.
— Да, подлец он был, этот мул! Я говорил тебе, что работал тогда в поместье, спал в бараке. Вот раз смотрю — едет один такой Онофре, — он там лошадей объезжал, — а едет он на буром муле. Вдруг этот мул встает на дыбы, и Онофре летит на землю. Объездчик он был хороший, да мул уж больно здорово брыкался. Я ему говорю на «вы», потому что дружбы между нами не было: «Дон Онофре, дайте-ка я попробую на него сесть». Он говорит: «Ладно», — и не смеется, он был не из тех, кто любит судить заранее. Ну, я вскочил в седло, а мул видит, что ездок уже другой, и давай брыкаться, хуже некуда. Встает то на передние ноги, то на задние… Я его уговариваю: «Ты хороший мул, послушный…» А сам знай пришпориваю да натягиваю узду…
Бенито стал изображать мула. Он так орал, что соседи оглядывались на него. В самом деле, интересно было посмотреть на такого большого и такого наивного человека, хотя непосредственность его в немалой мере была подогрета выпивкой.
— Мул даже хрипел: «Хррммм… хрммм…» — Бенито изобразил хрипение мула, — и все на дыбы, на дыбы. Потом опустил голову между ног и кувыркнулся назад, чтоб меня раздавить. Я быстро соскочил, а он грохнулся оземь. Я снова сел, мул опять на дыбки. Я ему: «Тпру, тпру», — и кнутом между ушей и по заду. Наконец он устал, остановился весь мокрый и дрожит. Ну, я ему еще дал разика два кнутом и пришпорил, чтобы знал, что его никто не боится. Вижу — присмирел. Схожу… «Молодец, — признал Онофре. — Где ж ты научился?» А я ему говорю: «Где мне учиться? На хребте у нее, у скотины». Тут он мне и сказал: «Ты мне понравился. Ступай, помоги мне объездить десять мулов в поместье Ту миль». — «Да я тут кое-что должен», — говорю. А он отвечает: «Я заплачу». И мы пошли.
Бенито зашагал было, чтобы показать, как он отправился по путям-дорогам, но все же счел более разумным снова усесться за стол. Толстуха поднесла им еще по рюмке, посетители бара весело улыбались.
Вдруг чей-то голос раздался над ними:
— Значит, празднуем…
Это к ним подошел невысокий и худощавый человек. Приплюснутая соломенная шляпа, сдвинутая на макушку, открывала шишковатый лоб, взгляд был пронзительный, рот прятался под седеющими усами, остроконечную бородку тоже тронула седина. На нем был коричневый костюм, а красный галстук подчеркивал большое адамово яблоко, ходившее ходуном на тонкой шее. Друзья поздоровались с ним, хотя Бенито впервые его видел, и он уселся рядом с ними.
— Это дон Лоренсо Медина, — сказал Сантьяго, обращаясь к Бенито, но тот, уже совсем захмелев, только рукой махнул: «Да откуда мне знать, кто этот твой Лоренсо Медина». Тогда наборщик добавил: — Крупный профсоюзный руководитель.
Бенито на этот раз не сказал, что его община лучше, а понимающе кивнул: «Да уж я знаю, чем кончаются такие истории». Тем временем Медина и Сантьяго переговаривались между собой. Подошел шофер с площади и вмешался в разговор. Дон Лоренсо возражал ему:
— Нет, нет, я не политик. Я просто говорю правду. Нам нужно единство. Не случайное соединение, а организованное единство, профсоюз.
Бенито подумывал о том, что толстуха не так уж безобразна, у нее даже красивые глаза. Сантьяго сказал ему, чтобы вовлечь в разговор:
— Возможно, дон Лоренсо тебе что-нибудь посоветует. Не правда ли, дон Лоренсо?
— Хотите работать в Кальяо?
— Да где угодно, я говорил Сантьяго…
— У меня лодка, а как раз сейчас мой напарник нанялся на судно, которое идет в Пиуру…
— Пошли, — решительно сказал Бенито.
Они выбрались из парка, оставив позади галдящий народ и полицейский оркестр, браво исполнявший зорю. Бенито хотелось заглянуть в шатер — зазывала как раз объявлял пляски и акробатические номера, но представление продолжалось пятнадцать минут и стоило двадцать сентаво, и спутники Бенито, конечно, не согласились бы задержаться. Они все говорили о каких-то непонятных делах, называя имена, которых Бенито никогда не слышал. Крикун надрывался: «Заходите поглядеть, как пляшет цыганка Йорка!» Бенито заметил на ходу:
— Все цыгане — конокрады, — и хотел было рассказать про один случай, но его друзья не обратили на него внимания, и он снова подумал о толстухе в баре. Она отказалась взять с него деньги. Шофера с рынка уже не было. А этих говорунов разве поймешь? «Подумали бы, что мне это надоело!..»
За два месяца Бенито стал заправским моряком, и дон Лоренсо был бы очень доволен им, проявляй он больший интерес к профсоюзным делам. Вообще Бенито их понимал, по они его совсем не занимали, и всегда получалось, что община лучше. Не трогали его и газетные статьи, которые читал дон Лоренсо. Однако в одно прекрасное утро Бенито пропяло. Жестким и монотонным голосом Медины еженедельник «Ла Аутономиа» сообщил:
«На другой полосе этого номера мы помещаем телеграмму, отправленную коренной жительницей Льяукаиа, извещающей о крайне тяжелом положении, в котором находятся люди, уцелевшие после чудовищной резни, устроенной здесь так называемыми «силами общественного порядка». Один из несчастных, оставшихся в живых, умерщвлен, ибо он отказался освободить землю, ранее отведенную ему. По-видимому, все, кто не заплатил податей жизнью — за неимением иных средств, — были вынуждены бежать и живут сейчас в самой жестокой нищете, без крова и без хлеба...»
