— Что же ты и впрямь не научишься?
— Вот ты и научи…
— Научу…
Между тем говорили, что где-то далеко в мире происходят серьезные события, идет великая война и люди гибнут, как муравьи.
Голос Лоренсо Медины:
«В заключение хочу сообщить вам, что положение коренного населения в мятежных провинциях, особенно в Асангаро, в последние годы было отчаянным. Крупные хозяева присваивали здесь общинные земли еще беззастенчивее, чем в других районах. Возникли новые помещичьи владения и разрослись старые благодаря незаконному захвату, против которого постоянно выступает пресса и который с недавнего времени привлек внимание деятелей культуры и даже депутатов обеих палат. Опустошались, сжигались и разрушались дома индейцев, а их самих истребляли, не щадя ни женщин, ни детей, или подвергали неслыханным мучениям. Военные силы, посланные для поддержания порядка, творили беззакония и защищали земельных тузов, которые опираются на центральную власть, равно как и власть эта держится на них. Сейчас в столице находится индеец из Потосй, которого, как показывают следы увечий, подвешивали за пальцы в супрефектуре. Здесь же находятся и лица неиндейской крови, которые рассказывают о скандальных вымогательствах супрефекта Сосы, грабящего даже состоятельных граждан. Можно вообразить, до каких крайностей доходит он по отношению к индейцам. Против них в районе Самана, Ачайи и Арапы совершены столь ужасные деяния, что лондонское Общество борьбы с рабством послало своего делегата, чтобы законное негодование человечества побудило наше правительство прекратить ненужные и даже вредные акции и занять позицию, достойную цивилизованных людей, которые не могут допустить, чтобы коренные жители страны подвергались столь неслыханной эксплуатации».
— А вы не знаете, Лоренсо, о мятеже Атуспарии?
— Знаю, знаю…
— Да не все. А дело было так…
Бенито пространно и оживленно рассказал, как протекали события. В комнате вместе с ними был еще паренек, восхищавшийся Лоренсо как крупным профсоюзным руководителем. Выслушав Бенито до конца, Медина заметил:
— И все это они делают ради цивилизации парода…
А паренек рассказал вот что.
Одна девочка осталась сиротой и попала в руки крестной матери, очень недоброй женщины. Наказывая девочку, женщина оправдывалась тем, что делает это для ее же блага, из доброго чувства к пей. Стоило той в чем-нибудь провиниться, как женщина хваталась за ремень и, хлеща ее, приговаривала: «Кого люблю, того и бью; кого люблю, того и бью…» И однажды приемная дочь, крича от боли, стала просить: «Не люби меня больше, крестная, не люби».
Голос Лоренсо Медины:
«Вчера исполнился год, как силы общественного порядка под командованием полковника Ревильи (в то время префекта Кахамарки) расположились в Льяукане и устроили там самую чудовищную бойню из всех, занесенных в мартиролог коренного населения страны за последние годы. 3 декабря 1914 года преступные власти уничтожили индейцев Льяуканы, причем расстреливали не только тех, кто мирно ожидал на улице прибытия высшего начальства. Убийцы ходили из дома в дом; дети, старики и даже беременные женщины были умерщвлены палачами».
— Не люби меня больше, не люби… — говорила и негритянка Панча, выгоняя палкой пьяного мужа.
Лоренсо Медина исчез на два дня, а когда вернулся, почти никто его не узнал. Он сбрил усы и бородку, что было для него немалой жертвой, ибо он ухаживал за ними двадцать лет, с тех пор как перенял от какого-то революционера, чей портрет видел в книге… Бенито он поведал, что собирается принять участие в важном собрании и хочет, чтобы его не опознали, если дела обернутся плохо. Ему пришлось намазаться йодом, потому что в тех местах, где некогда росли бесценные усы и борода, кожа оказалась белее.
Голос Лоренсо Медины:
«Сеньор министр юстиции! Мы, нижеподписавшиеся, индейцы сельскохозяйственного имения Льяукан, от своего имени и от имени наших братьев, не умеющих поставить своей подписи, сообщаем Вам, что из-за гибели членов наших семей 3 декабря прошлого года, о которой Вам хорошо известно, мы не можем выполнить условий контрактов на земельные участки, занимаемые нами в имении. Мы вновь ходатайствуем перед Вами об освобождении нас от оплаты хотя бы в счет частичного возмещения ущерба от тех ужасных бесчинств, жертвами которых мы явились, поскольку правосудие действует с крайней медлительностью. Как было сказано в нашем прошлом обращении к Вам, мы ожидаем скорого своего освобождения, а до тех пор преданно просим Вашего содействия. И посему умоляем Вас решить наше дело по справедливости.
Имение Льяукан, 8 ноября 1915 года, Эулохио Гусман, Василио Чиса, Мануэль Пальма, Каталино Аталайя, Долорес Льямоктанта, Эухенио Гуаман, Эдуардо Мехиа, Себастьян Эухенио, Хосе Каррильо, Томас Котрина, Висенте Эспиноса, Крус Якупайко — по просьбе Ромуло Киито…»
Бенито прервал чтеца:
— Что, что? Ромуло Кинто?
— Да. Сказано: «Ромуло Киито».
— Ромуло Кинто — общинник из Руми…
— Наверное, ушел, раз он в Льяукане…
Глубокая тревога охватила Бенито. Он рассказал другу, почему сам вышел из общины и не мог туда вернуться.
Его отчим напился на праздник и стал кричать: «Сюда, в нашу общину, мы не должны допускать индейцев нечистой породы! Я сам выброшу первого!» Тут он пристал к Бенито, и тот одним ударом свалил его на землю. Отчим вытащил нож, Бенито — тоже. Он удивился, как послушна ему отточенная полоска стали. Прежде чем Бенито успел подумать, она погрузилась в грудь отчима. Тюрьмы у них не было, а в часовне, где обыкновенно запирали редких арестантов, в то время молился народ, и Бенито закрыли в одной из комнат у Росендо Маки. Община должна была сама его судить, но, с другой стороны, власти тоже могли заявить о своем священном праве вершить суд над «подданным». Часа в четыре на следующее утро Росендо вывел его за околицу. Белый конь, которого он позднее назвал Белолобым, — «До сих пор скучаю по этой животине», — уже стоял оседланный. Росендо сказал: «Только ты, я да бедная Паскуала, которая сейчас плачет, будем об этом знать. Я тебя отпускаю, сынок, потому что я не знаю, зачем государству наказывать индейцев, если оно не учит их обязанностям. Больше меня беспокоит община. Она вправе судить и, наверное, тебя оправдает, потому что тут не было злого умысла… Но если ты останешься здесь, из города придут тебя взять. Сенобио Гарсиа, несомненно, уже все знает. Мне бы хотелось выполнить свой долг перед общиной, но душа у меня болит, и я тебя отпускаю… Ну, ступай, сынок. Одной лошади не жалко. А если ты чувствуешь, что чем-то мне обязан, то обещай не впутываться куда не надо… Обещаешь?» — «Да, тайта…» — «Ну, иди и возвращайся, когда сможешь». Он дал ему сумку, в которой лежали одежда и еда, приготовленная Паскуалой, они обнялись на прощание, и Бенито поехал. Время от времени он оглядывался и видел, что Росендо идет за ним вслед. Так Бенито стал мыкаться по свету. Потом он укротил мула, познакомился с Онофре, и они долго были вместе, объезжали мулов в Тумиле, перегоняли скот, дошли до Уануко, а оттуда перебрались в Хунин. В один прекрасный день поезд высадил их на станции Десампарадос. Лима казалась ему очень далекой, и вот он шел по ее улицам. Онофре был грамотный и получил работу на соляных копях Уачо. А Бенито поступил в пекарню…
Если читатель помнит, мы все время откладывали рассказ об уходе Бенито из общины. Теперь, пронаблюдав его жизнь за много лет, мы считаем, что сами факты разъяснили все.
Бенито прибавил:
— Никогда я не забывал о добром старике. Я еще надеюсь с ним повидаться. Он крепкий, протянет лет сто. То, что я тебе рассказываю, случилось в тысяча девятьсот десятом году. Теперь я вернусь грамотным. Хочешь, повторю урок? Не думай, что я все пропускаю мимо ушей! Просто если я буду слишком с тобой соглашаться, пожалуй, ты меня впутаешь в какую-нибудь историю… А я хочу вернуться в общину.
— Потому ты и строил из себя простака?
