Когда все стихло и Сенобио решился войти в дом, женщины стенали, ларец, в котором хранились пять тысяч, был пуст, все было перевернуто, из пробитых пулями бочек хлестало каньясо.
Соседи и пальцем не пошевелили из страха перед бандитами и из неприязни ко всему семейству Гарсиа. Теперь они стояли с лицемерно сокрушенным видом; на самом же деле они пришли разузнать все из первых рук. «Ах, какое несчастье! Сломан змеевик, в бочках ни капли каньясо, кровать Росы Эстелы залита кровью! Вся прислуга разбежалась! И деньги исчезли! Какое горе!»
Ранним утром следующего дня сеньора Гарсиа, стоя на коленях перед святою Ритой, исступленно молилась; Роса Эстела, бледная и притихшая, ждала у колодца, с большим кувшином в руках, а Сенобио чинил змеевик и бочки. Невеселые мысли мешали ему работать. Власть он навечно потерял, деньги тоже, лавка разорена, Росу Эстелу уже не выдать замуж… Всю жизнь бился он в этой пустыне, по монетке сколачивал свое счастье, терпел попреки жены, так и не простившей ему, что он выдал себя за помещика, — а теперь все ни к чему. Сердце его иссохло, как эта земля, и ни в чем уже не найдет он успокоения. В углу лавки гордо высились уцелевшие бутыли. Сенобио жадно выпил полбутылки, передохнул и допил до конца. Зачем же было так стараться в этой собачьей жизни? Он бросил змеевик, пнул ногой бочку и снова принялся за каньясо…
День за днем Доротео Киспе с товарищами напрасно устраивали засады в пуне. Мимо проходили индейцы, беззащитные женщины — народ все с виду несчастный. При всей своей нужде в деньгах Доротео не трогал индейцев, чем отличался от своего учителя, который, как мы помним, напал когда-то на него. Он еще не забыл, как худо живется индейцам, и память эта жгла ему сердце. Четыре тысячи из пяти, взятых у Гарсиа, разбойники послали Дикарю на адвоката и, если выйдет, на побег, а одну разделили между собой. Иногда они просили у путника еды и платили ему, иногда заходили к пастухам и платили за вареную картошку. И путники и пастухи, испугавшись поначалу, потом удивлялись и не могли понять, что же это за люди. Вроде бы — разбойники, а честно платят. С виду они страшные, один — вылитый медведь, другой огромный, а тот, что с синими глазами, — очень уж грязный и в лохмотьях. Кони и оружие у них хорошие… Бог их знает, кто они такие! Надо сказать, Белый не стал бы платить и смеялся над глупой щепетильностью своих собратьев, но Доротео очень ловко владел ножом, а Кондоруми отличался бычьей силой, так что приходилось молчать. И вот шли мимо бедные путники, пролетали кондоры, дул ветер, текло время, а разбойники все ждали случая, и казалось, он никогда им не представится. Как вдруг однажды под вечер Киспе проворчал:
— Глядите…
Вдалеке, на извилистой тропке, появился тощий всадник с двумя огромными котомками, перекинутыми через седло.
— Вроде Волшебник, — сказал Белый.
— Он самый, — подтвердил Кондоруми.
Они вскочили на коней и понеслись ему навстречу. Это и впрямь был Волшебник. Завидев их, он придержал клячу.
— Привет, Волшебник! — весело сказал Доротео, а товарищи его тем временем встали по обе стороны торговца. — Мы тебя давно ждем, а ты все не едешь…
— Кто вы такие? Что вам нужно? — забеспокоился торговец, хотя ружья в руках незнакомцев подсказывали ему ответ.
— Дикарь поручает тебе кое-что продать. Мы — его люди.
Волшебник приободрился. Быть может, общинники не обратили особого внимания на его предательство. Быть может, Дикарь их убедил, ведь он Дикарю нужен… Волшебник и вправду перепродавал награбленное добро. Вести о гибели Иньигеса и об исчезновении надсмотрщика, заподозренного в наушничестве, испугали его и, на случай если разбойники знают о его делах с Аменабаром, он подался на север. Однако вроде бы дело не так плохо.
— Ладно, я все сделаю, — сказал Волшебник.
— Давай, давай, — подбодрил Доротео, но приветливость его как-то не вязалась с явной враждебностью Кондоруми и брезгливой насмешливостью Белого. Тут Киспе злобно рассмеялся, и Волшебник понял, что окружен бандитами. Птичьи глазки искательно заметались, но, увидев неумолимые лица, он потянулся было за револьвером. Однако Кондоруми перехватил его руку, а Белый вырвал револьвер из кобуры. Потом Кондоруми столкнул его с лошади, и тощий торговец шлепнулся на землю. Перепуганная лошадь отскочила в сторону и остановилась, тревожно прядая ушами. Волшебник встал и решил поразить своих противников храбростью.
— Эх вы, трусы! — крикнул он. — Будем драться один на один! Кто хочет?
Он скинул пончо с плеча, но Доротео Киспе, вплотную подогнав к нему лошадь, стегнул его поводьями по спине.
— Трусы? А ты не трус? Ходил к нам, как друг, все разнюхал и донес помещику! Мы все знаем, ты нас предал…
Волшебник взглянул па землю, но ни в траве, ни на тропке не было камней.
— Прикончить его? — спросил Белый, берясь за карабин.
— Нет, он быстрой смерти не заслужил. Эй, пошевеливайся! — крикнул Киспе, приставив к спине Волшебника дуло карабина, и приказал Кондоруми: — Возьми-ка его лошадь.
Они сошли с тропинки. Киспе гнал торговца, как скотину, то и дело тыча в него дулом, но тот не очень торопился, надеясь, что кто-нибудь им встретится. Иногда путники собираются вместе, чтобы пройти опасное место в горах. Они бы его защитили. Но никто не появлялся, вокруг было пусто. Черные скалы замерли, словно в отчаянии, сухая трава печально шуршала под ногами, и только июньское небо безмятежно синело… Они подошли к подножию горы, где земля была усыпана камнями, и Волшебник задумал пробить Доротео голову, прежде чем умереть самому. Но Киспе свернул в другую сторону, к ущелью, где дорога была гладкая, и всякая надежда пропала. Куда же они идут? Он подумал, что бандиты собираются сбросить его в пропасть, но они пошли по равнине.
— Деньги есть? — спросил Доротео.
— В котомке кое-что есть, а вообще я их держу в Трухильо, в банке.
И у него забрезжила новая надежда.
— Не убивайте меня, — попросил он. — Доведите меня до города, я получу деньги и дам вам выкуп двадцать тысяч. Не прогадаете.
— Гм, — буркнул Доротео, но, подумав, сказал: — Еще заманишь нас в ловушку, и мы вместо банка угодим в полицию… Хватит с нас и того, что у тебя в тюках…
Трава была высокая и колкая, равнина сияла на солнце. Иногда черно-красный булыжник, точно гигантская бородавка, вырастал на лице равнины. Вдалеке вереницей шествовали горы. Вдруг показалось болото, и отряд направился прямо к нему. Неужто они хотят его утопить? Волшебник подумал, что лучше уж умереть под пулями, чем глотать грязь, но, быстро оглянувшись, увидел, что Белый уже разматывает лассо и синие глаза, мрачные, как само болото, пронизывают его насквозь. Они уже подходили к черной топи, где мерцала грязная вода. В середине было довольно глубоко, и вода там даже отливала чистой голубизной. На берегу валялись белые кости и череп — останки коровы, сунувшейся сюда в надежде напиться. Стервятники, пожравшие добычу, разносили кости по равнине. Волшебника затошнило, его охватил леденящий страх. Трое бандитов стояли у него за спиной, и он, обернувшись, умоляюще взглянул на них.
— Входи! — крикнул Доротео.
— Пристрелите меня лучше… — взмолился он.
— Входи, говорят тебе! Кондоруми, слезь-ка да отруби ему руки, если он не хочет окунуться…
Кондоруми спешился, взмахнул мачете и приблизился к Волшебнику. Торговец, весь дрожа, полез в тину. Его длинное тело в желтоватом костюме погружалось все глубже, а обезумевшие глаза глядели то на топь, то на людей и не находили утешения. Люди смотрели на него с жестокой радостью, топь делалась все мягче и жадней. Торговец остановился, но болото засасывало его, и он погрузился по пояс. Повернуть назад он не смел, да и не смог бы: топкая грязь сковала ему ноги, и любое движение еще больше губило его. Доротео подумал, что шляпа торговца не утонет и останется уликой.
— Сними шляпу, — приказал он, — и утопи.
В полном отчаянии Волшебник снял белую соломенную шляпу и сунул ее в воду, то ли надеясь своей угодливостью пробудить во врагах жалость, то ли просто слепо повинуясь им. Болото, зловеще чавкая, безжалостно тянуло его па дно. Он в последний раз взглянул на бандитов, хотел что-то сказать и не смог — так дрожали у него губы.
