Клементе просто и спокойно занял пустое место. Ему уже исполнилось пятьдесят, он был высок, сейчас — исхлестан ветром, а его темные глаза глядели на людей так, словно перед ним было поле и он приговаривал: «Это годится под картошку», «это — под ольюко». Первым делом Клементе попросил, чтобы выбрали нового рехидора.

Спорить никто не собирался и все же пришлось, когда выставили кандидатуру Артемио Чауки. Кое-кто поддержал его, — он был потомком старого Чауки, истинно индейского мудреца, слава которого вознеслась высоко, как вершина. Сам Артемио особой мудростью не отличался.

Человек он был отчаянный, грубый и, чтобы хоть чем-то выделяться, непрестанно все ругал и оспаривал. Слушались его не всегда, и это его злило. Он считал себя гонимым за правду. Чужаков Артемио ненавидел и хотел изгнать из общины Порфирио Медрано. Как мы помним, по его наущению того не выбрали рехидором.

Порфирио попросил слова, встал, подумал и начал так:

— Я рад бы увидеть среди рехидоров Артемио Чауки. Он человек хороший и к тому же строгий, ничто от него не укроется…

Сказал он это не без иронии, и, хотя сейчас было не до смеха, кое-кто засмеялся.

— Только вот я хотел бы спросить, — продолжал Порфирио, — что нам теперь больше всего нужно? Ответить легко: работа. Судить да рядить смогут наш новый алькальд и бывалые рехидоры. Я предлагаю им в помощь самого лучшего работника, самого сильного и прилежного, — Амбросио Луму.

Лума сидел с женой и детьми немного в стороне и безучастно жевал коку. Услышав свое имя, он удивленно взглянул на Порфирио.

— Встань, Амбросио Лума, — сказал новый алькальд, которому он нравился, а строптивый Чауки — не особенно..

Амбросио немного помялся, но все же встал. Лицо у него было толстое и смуглое, а глаза — совсем крохотные. Носил он старую шляпу и лиловое пончо в редкую полоску. Он действительно работал на славу и был простым, смиренным человеком. Не один Порфирио оценил его ум. Сейчас он как ни в чем не бывало жевал коку, думая, наверное: «Выберут или не выберут, а работа всегда в цене». И всем понравилось, что он так бескорыстен и скромен.

— Взгляните на него, — продолжал Порфирио, — вперед он не лезет, но дело знает. Помните, что он сказал на том совете: «Если надо идти, пойдем скорее, а то дожди нас без крова застанут». И эти слова убедили всех больше, чем разные строптивые речи (снова раздался смех). А потом что он делал? Работал. Не жаловался, не роптал, первый таскал камни и рубил деревья. Он знал, где деревья хорошие. «Тут я видел ольху», «тут есть ивы», «там — кустарник», — будто все наперед разметил. Он человек понимающий, а ведь недаром говорится: «С понимающим не пропадешь». Он и пашет умеючи, и сеет, и семена отбирает… Да что там, сами видели, вы только припомните. Вот вам работник, он молчит, да делает, а нам как раз такой и нужен…

— Верно!

— Да, да! — закричали люди.

Все припомнили достоинства Амбросио Лумы. Он и впрямь трудился упорно и стойко и не раз выказывал сметливость. Клементе Яку предложил проголосовать, и Амбросио даже не удивился, как единодушно его избрали. Без сомнения, он подумал: «А что ж, работа важней всего», — сел на скамейку и оглядел собравшихся обычным дружелюбным взором.

Посовещавшись с Клементе Яку, Гойо Аука снова встал. Судя по всему, он мгновенно предался душой новому алькальду.

— Денег у нас нет, — сказал он, — все в суде вышли. Адвокат наш, доктор Корреа Сабала, ничего с нас не берет, но теперь к нему другие не ходят, потому что он Защищает индейцев. Значит, надо ему что-нибудь дать… Мы просим помощи у общины на это и еще на еду для нашего дорогого алькальда Росендо…

Голос его дрогнул. И тогда Амбросио снова выказал свою сметливость. Он снял почерневшую от старости шляпу, прошел по рядам и собрал больше восьмидесяти солей.

Клементе Яку встал и медленно произнес:

— Я буду алькальдом, пока наш Росендо в тюрьме! Дело плохо, но я все же надеюсь его освободить. Надежду нам терять нельзя, а то он там совсем изведется. Как он за общину боролся, так и мы поборемся за него…

После этих слов он закрыл совет. Женщины утирали слезы, и лишь одна из них радовалась — жена Амбросио. Она всегда почитала мужа, и теперь ему воздали должное. Подойдя к Порфирио, она сказала:

— Хороший ты человек.

И Порфирио, прямой, как борозда, ответил:

— Главное, я хотел отвести этого склочника Артемио. А муж твой — работник, каких мало…

Народ после собрания был невесел, но признавал, что власти, включая нового алькальда, достойны доверия, а потому — надежда есть.

Тюрьма изнывала под грузом молчания, как вдруг из коридора раздался голос:

— Заключенного Маки на допрос!

Росендо надел пончо и пошел за охранником. Пройдя коридор, они оказались в большой комнате, где за сто-Лом сидел судья между писцом и адвокатом. В дверях стоял другой охранник, с винтовкой, — очень уж опасен был допрашиваемый. Росендо предложили сесть напротив судьи. Он к таким стульям не привык и чувствовал себя неудобно.

Адвокат Корреа Сабала сказал ему:

— Я пришел сюда, как ваш защитник.

Судья предупредил заключенного, что надо говорить одну лишь правду, и долгий допрос начался. Росендо обвиняли не только в скотокрадстве, но и в подстрекательстве к убийству дона Роке Иньигеса, в покушении на убийство дона Альваро Аменабара, а также в укрывательстве разбойника Васкеса и даже в соучастии в его преступлениях.

Продолжался допрос пять часов. Росендо призвал на помощь весь свой разум и с честью отвечал на каверзные вопросы. Иногда адвокат старался ему помочь:

— Не могли бы вы, сеньор судья, сформулировать вашу мысль поточнее?..

Судья искоса и зло на него взглядывал, крутил седоватый ус и волей-неволей спрашивал снова.

Когда допрос кончился, Корреа Сабала проводил подзащитного до камеры и долго с ним беседовал через решетку.

— Вы знаете сами, Росендо, как влиятелен Аменабар. Судья его ждал и потому не вызывал вас. Мне пришлось напомнить ему, что закон не дозволяет задерживать человека без суда больше чем на сутки, и он с неохотой уступил. А в пуне Умая весьма неспокойно, и дон Альваро приехать не мог. Говорят, там идет перестрелка и замешан в этом Дикарь. Однажды ночью даже напали на поместье и убили двух надсмотрщиков.

Росендо молчал.

— Я бы на вашем месте использовал свое влияние и прекратил беспорядки. Ведь все это из-за вас…

— Вы думаете, я могу отсюда выйти?

— Да, если не нарушат закона.

— Вы хороший человек, дон Корреа, и еще верите в закон. Но они нас запутают…

— Ну что вы, Маки, не падайте духом! Вы отвечали прекрасно, и не вам унывать…

— Я защищаюсь по привычке, да и правда — сама себе защита, а когда начнутся эти перекрестные допросы, вы сами увидите.

— Но ведь нужны доказательства…

— Все будет, дон Корреа, а пока я прошу вас, надейтесь не на меня, а на общинников. Я много думал и понял, что мне конец…

Смеркалось, и тусклая мгла переходила из галерей во двор.

— Похлопочите там, очень я мучаюсь без солнца. Чтобы я никого не видел, они меня и во двор не выпускают!..

— Хорошо, Росендо. Сегодня же похлопочу, и еще я скажу, чтобы вас перевели из этой камеры. Это, в сущности, карцер, а ведь в тюрьму сажают «не для наказания, а для изоляции», — процитировал Корреа какой-то юридический труд.

— Дай вам бог…

— Вы ни о чем не беспокойтесь. С общинниками я связан. Контора моя рядом, у самой церкви. Пошлите за мной, если что.

Адвокат ушел, и шаги его затихли в коридоре, а Росендо еще долго видел его перекрещенное решеткой лицо. Корреа был молод, смугл, с прямым взглядом и не очень веселой улыбкой… Что он думает? Разве он не видит, какие силы собрались против них, не вооруженных ничем, кроме закона, который так часто нарушают? А все же хорошо знать, что есть еще на свете добрые люди.

На другой день, после завтрака, Росендо вывели на прогулку. Тюрьма была старая, с двумя дворами, и он попал во внутренний. Там было много заключенных, они то и дело подходили к Росендо — индейцы и чоло, разных возрастов, почти все в пончо. Вскоре появился Хасинто Прието, обнял Росендо и назвал своим братом. Кузнец был все в той же шапке, в том же дешевом костюме, в тех же грубых ботинках. Только лицо его побледнело от тюремной мглы.