Широкий двор тюрьмы окружали земляные галереи, на которые и выходили камеры. Когда жандармы вели Росендо через проходную, кто-то сказал сзади:
— Этого — во вторую камеру. Опасный…
И алькальда поместили в одиночку с маленькой дверцей из крепкого дерева и зарешеченным окном. Жандармы обыскали его, проверяя, нет ли где оружия, а потом дотошно осмотрели котомку, пончо и одеяло, ругаясь при этом последними словами. Уходя, они хлопнули дверью и заперли ее на большой замок.
Росендо подошел к окну и услышал голоса Аврама, Хуаначи, Гойо и других. Они спрашивали, не нужно ли ему чего-нибудь, а жандармы отвечали, что свидания — по воскресеньям. Общинники не сразу угомонились. Об аресте им сказал Отеиса, и они провожали алькальда до самой тюрьмы. У индейцев вообще принято провожать узников: случается, жандармы — по приказу свыше или за деньги — убивают их, как бы при попытке к бегству. Росендо даже не успел попрощаться со своими и ничего толком не передал общине. Теперь Хуанача принесла ему нужные вещи. Алькальд хотел бы поговорить с народом, он был очень растроган вниманием — многие шли до тюрьмы пешком, лошадей ведь в общине не хватало.
Здесь, в камере, он слышал не человеческие слова, а какие-то чужие, ненужные звуки. Видел кусок пыльной галереи, голубой крашеный столб, часть мощеного двора, еще один столб, еще часть двора, белую стену. Лучше уж осматривать камеру — четыре стены и дверь. Казалось бы, просто, но это и есть тюрьма, это и есть беда.
Старик с крючковатым носом, назвавшийся тюремным начальником, заглянул к нему сквозь решетку.
— Ты в строгой изоляции.
— А что это?
— А то, что ни с кем нельзя разговаривать, пока не вызовут к судье.
— И с тем, кто мне есть принесет?
— Это дело другое. Я тебе пришлю охранника…
— Пришлите его поскорей, сделайте милость…
Чтобы чем-нибудь заняться, Росендо принялся сооружать постель из пончо и одеяла, потом скатал шарик коки и снова подошел к окну. Да, видно отсюда немного. Вдруг он услышал голос, и ему показалось, что с ним заговорили галереи, стены, само пространство.
— Росендо, Росендо Маки…
Хотя голос был тихий, Росендо узнал его и с волнением спросил:
— Хасинто Прието?
— Он самый…
— Все тут сидишь?
— Сижу. Хочешь, я попрошу, чтоб мои и тебе обед носили?
— Спасибо!
— Слушай, если что нужно, я в четвертой,
— Бог тебе отплатит…
— Сказано: разговаривать нельзя. Сейчас еду принесут, — вмешался охранник.
— Спасибо, я тут договорился с доном Хасинто…
— А, ты его знаешь!.. Все вы друг друга знаете…
Охранник принялся объяснять Хасинто, что с новым разговаривать нельзя, а то посадят в карцер.
И Росендо почувствовал, что проваливается в пустоту. Как всем узникам, не верящим в справедливость, ему оставалось одно: считать дни.
Газета «Ла Патриа» писала на первой странице: «В префектуру сообщили по телеграфу, что пойман известный смутьян и вожак индейцев Росендо Маки. Силам жандармерии, после долгой погони, удалось захватить его без пролития крови, что показывает, с какой осторожностью и с каким умом решают власти проблемы умиротворения индейцев. Как помнят наши читатели, Маки возглавлял беззаконное движение, послужившее причиной гибели известного своим бескорыстием дона Роке Иньигеса и неоднократно нарушавшее мир и порядок.
Хотя поимка смутьяна по праву может быть названа победой властей, она не принесет плодов, пока не наказаны прочие мятежники и подстрекатели. Мы настаиваем на том, что нужно послать войска, которые вместе с жандармерией освободили бы процветающий край от разбоя и действий подрывных элементов. Это необходимо как для развития страны, так и для спокойствия граждан».
Росендо Маки узнал, что такое тюремные стены. Наутро, открыв глаза, он увидел, что лежит почти на голом полу, и ощутил себя настоящим узником. Вот четыре грязные стены; вот вонючий, затоптанный пол; вот неумолимая дверь; вот зарешеченное окно, едва пропускающее свет. Росендо потрогал стену. Она была прочней, чем казалось, особенно под его ослабевшей рукой. Все узники, даже самые преступные, видят в стене символ человеческой жестокости. Росендо не был виновным, и стена стала для него просто отрицанием жизни. Самый последний зверь или червяк может ходить или хоть ползать, а человек, превозносящийся над ними, погребает себе подобного в мрачной норе. Росендо знал вольную жизнь под солнцем, на просторе, среди гор и долин, а здесь была стена. Что же такое право? Что такое закон? Он никогда не верил в законы, ибо видел обман и несправедливость, кражи, штрафы, поборы. А нынче он всем своим существом ощущал, что закон добрался и до него, до сути его жизни. Росендо не мог это выразить словами, но человек олицетворял для него всю гармонию бытия. Зачем же мучить человека? Зачем осквернять глину, складывая из нее стены узилища? А стена — молчаливая, неподвижная, в белых известковых пятнах. За нее не шагнешь. Самый последний зверь гуляет на воле, самый последний куст пускает в землю корни, а узник пьет мрак и гниет на грязном полу. Перед ним стена. Где же справедливость? Ведь Росендо ни в чем не виновен! За что его заточили сюда?
Узнал он и одиночество. Два дня кряду Росендо видел лишь жандарма, выводившего его оправиться и приносившего еду. Он слышал голоса, а ночью — даже пение, кого-то проводили мимо, и все это складывалось в новое, непривычное бытие. Хасинто перевели в дальнюю камеру, и Росендо остался совсем один.
Теперь он больше ничего не знал о людях, и, если перекидывался словом с охранником, в слове этом не было смысла и чести, были только звуки, означавшие приказ или объяснение простейших действий, например: «Бери еду». Однако одиночество не в том, он ведь и без слов радовался, когда был рядом с Гойо Аукой, с Аврамом, с внуком, да с любым общинником. Много сокровенных бесед ведут молчащие люди, пока язык отдыхает. Он вспомнил собаку Свечку. Да, дело не только в человеке, ему не хватало любого живого существа, какой-нибудь жизни, ведь и в лесу лучше, чем в пустыне. Вообще-то он любил уединение и нередко стремился в горы, но, если вникнуть, и там его окружало множество друзей. Вот в тюрьме ты и впрямь один, а от одиночества нет проку. Не думайте, что Росендо тосковал о женщине. Как-то раз он поделился со священником своими мыслями, и тот сказал: «Неужели и индейцу это ведомо?», — словно индеец ничего не понимает, а потом прибавил: «Ты имеешь в виду общение душ?» Но сейчас Росендо скучал по Свечке и по деревьям. С ними бывало хорошо, а ведь священник говорил, что у зверей и растений души нет. Алькальд же верил в душу Руми или хоть в душу земли. Бедный его ум не мог во всем этом разобраться, одно он чувствовал ясно: сейчас с ним нет никого, а быть все время лишь с самим собой — невыносимо. Перед ним была стена. Только человек, собака, птица, початок или ветка спасли бы его.
Стена, одиночество. Время тащилось по полу, подбиралось к его постели, поднимало, кормило, укладывало, и вечно повторялось все то же — стена, одиночество…
Рехидоры созвали совет общины, чтобы выбрать нового алькальда. Собрался совет утром — надвигалась буря — перед домом Росендо, словно он был еще с ними.
Гойо Аука, Клементе Яку, Артидоро Отеиса и Антонио Уилька сели так, что между ними осталась никем не занятая скамья. Общинники разместились на пологом склоне, между пампой и скалами. При виде пустой Скамьи, на которой обычно сидел Росендо, многие женщины заплакали.
Гойо Аука встал и рассказал все, как есть. Ветер трепал шали и пончо, тучи затягивали небо, и оно все больше походило на своды подземелья. Голбс рехидора звенел и Дрожал, словно струйка воды в мрачной бескрайней пуне.
Алькальдом почти без споров выбрали Клементе Яку. Он был умен и хорошо знал землю. Выбрали его потому, что всегда считали преемником Росендо. На его месте могли бы оказаться и Гойо и Артидоро, но они заранее проиграли битву: Гойо слыл недалеким, ибо вечно только поддакивал Росендо, а имя Артидоро прочно связалось с потерей быка и злополучным арестом алькальда. Что же До Антонио Уильки, мысль о нем пришла бы в голову лишь молодым безумцам, и они не посмели бы ее высказать. Пока что он показал себя неплохо, но выбирать его в алькальды было рано, ему предстояло выдержать суровое испытание временем.
