Вскоре вернулся Валенсио.
— Что ты тут ходишь? — удивился он.
— Камень покатился, и я подумал, не случилось ли с тобой чего.
— Нет, не случилось.
И оба вошли в пещеру, за ними вбежал пес.
Весь следующий день они прождали Дикаря. Воспользовавшись правами, которые ей давало положение жены вожака, Касьяна осмотрела мужнины вещи и принялась чинить рубахи и пришивать к ним пуговицы. Иголку она всегда втыкала в тулью шляпы, а нитку нашла здесь. Вещей было немного — кроме того, что она разглядела в первое утро, тут лежали еще два-три тюка, покрытые одеялами, и стоял обитый кожей сундук, показавшийся ей полным таинственных сокровищ.
— Денег там нет, — сказал Валенсио.
А Однорукий пояснил:
— Денежки, донья Касьянита, мы держим там, где не стащат.
Настала ночь, а Дикаря все не было. Они допоздна жгли костер, но даже вдалеке не слышно было стука копыт. Пес тщетно нюхал воздух, по наущенью Валенсио. Касьяна сокрушалась и сказала снова, что община в беде, а Дикарь велел ей прийти, если так случится.
— Хоть бы он вернулся! — воскликнул Однорукий.
Костер все горел, они решили его потушить, но Касьяна попросила подождать еще немного. Около полуночи пес забеспокоился, залаял, и вскоре зацокали копыта, раздались шаги, ржанье и голоса. Сердце у Касьяны часто забилось. Валенсио и Однорукий вышли навстречу главарю, и он, услышав о гостье, в мгновенье одолел крутой склон.
— Касьяна!
Они обнялись. Он спросил о Руми, и она рассказала все, что было ей известно.
— Два дня прошло… сегодняшний, вчерашний… значит, завтра явятся.
— Да.
— Завтра четырнадцатое.
— Так и сказали, четырнадцатого…
— Сопротивляться хотят? А Доротео…
— Я ушла, они еще спорили. Доротео, и Херонимо, и другие говорили, что не надо сдаваться, и хотели тебя позвать…
Дикарь пошел к своим и стал отдавать приказания. Касьяна не слышала слов, но слышала голос, властный и четкий голос, выделявший вожака из всех.
Потом он вернулся вместе с Валенсио.
— Касьяна, мы выйдем затемно. Коням надо отдохнуть и поесть. Мы ведь ехали целый день и полночи. Коней у нас мало, заменять будем только самых слабых…
Дикарь открыл сундук и стал вынимать ружья и патроны. Он стоял перед ней, весь в черном, не отдохнувший после долгого пути и снова готовый отправиться в путь.
— Надо сменить ружья, не все годятся, и патронов мало.
Он громко позвал Однорукого и сказал ему:
— Хочешь идти? Стрелять ты не можешь, бери мачете на случай атаки.
— Хорошо.
— Тогда седлай коня. А что народ говорит?
— Все готовы, а говорят что пуля дело мужское, не бабье…
— Да, поиграем мы с надсмотрщиками и с жандармами… Подложи-ка дровишек в костер… сам понимаешь…
Дикарь и Валенсио пересмотрели все ружья и прислонили их к стене. Потом Дикарь отсчитал каждому по сотне патронов. У этой затерянной в горах шайки были и винчестеры, и маузеры, и простые двустволки.
Дикарь вынул из тюка новенькие туфли, вручил их Касьяне и пошел туда, где ржали кони и перекликались люди. Касьяна примерила туфли, полюбовалась, как красиво они блестят в свете костра, а глупый брат ее не сказал ни слова. И впрямь глупый, смотрит не на туфли, а на подпруги какие-то. До нее доносился властный голос мужа. Вдруг все стихло, словно людей околдовало рождение дня, и скалы засверкали в первых лучах солнца. Дикарь что-то крикнул, и Валенсио, взяв ружья, шагнул навстречу свету. Потом Однорукий с Дикарем вернулись и принесли два седла; с ними пришли другие люди и стали рассовывать патроны по карманам. Все они показались Касьяне очень страшными. Наконец Дикарь сказал:
— Пошли.
Ему пришлось вести Касьяну за руку по каменистой тропе, потому что она не привыкла к туфлям и все время оступалась.
Дикарь вскочил па своего черного коня и посадил перед собой жену. Сели на коней и остальные. Вместе они казались еще страшней.
Рябой Дикарь, весь в шрамах, с бельмом на глазу был куда приятней с виду, чем эти люди со злыми и невеселыми лицами. Глаза у них были мутные, а глубокие складки у губ говорили об отчаянии и жестокости. Все они были с ружьями и все в пончо, кроме Однорукого, который сиял пончо, повод взял в зубы и размахивал огромным мачете — хоть сейчас в бой. Ветер играл пустым рукавом его рубахи.
— Валенсио, — приказал Дикарь, — дай по глотку.
Не слезая с коня, Валенсио вынул из переметной сумы две бутылки агуардьенте и пустил их по рукам. Потом бутылки швырнули о камни, и они разлетелись на тысячу осколков.
— Готовы? — спросил властный голос!
— Готовы, — ответили все.
Первым ехал Валенсио, вторым — Дикарь, за ними — двадцать мрачных и решительных людей. Солнце пекло им спины, а перед ними темнели утесы и желтела пожухлая трава.
— Я одного не понимаю, — говорил Дикарь Касьяне прямо в ухо, поддерживая ее за талию, — конь скакал быстрой рысью по неровной тропе, — почему суд так сразу и кончился? У нас есть один, мы его зовем «Адвокатом», он три раза сидел в тюрьме, четыре года был на каторге, законы знает. Мы с ним ночью говорили. Можно было подать жалобу…
Касьяна в таких делах не разбиралась и сказала, чтобы отвлечь Дикаря:
— Трудно мне было сюда идти. Устала очень, и голова кружилась.
— Кружилась голова?
— Да.
— А раньше у тебя так бывало?
— Нет.
— Так ты, наверное, беременна.
— Может быть…
Но Дикарь уже думал о другом. Он обернулся: усталые кони поотстали.
— Подтянись! — крикнул он. — Спешить надо! Разбойники пришпорили коней, и земля затряслась от топота копыт.
Тем временем община готовилась к исходу. Очень трудно покинуть землю, где ты родился, вырос, любил, ждал смерти и где похоронены твои бесчисленные предки.
Два дня мужчины, женщины и дети носили свой скарб на плоскогорье, возили его на конях и ослах, даже на коровах, которых вели за связанные рога.
Закат в те дни был багровый, и Наша Суро говорила, что это — к крови.
Четырнадцатого числа они в последний раз поели у родных очагов и тронулись в путь, унося последние вещи — горшки и миски, свернутые одеяла, а то и ощипанную курицу.
По дороге, которую некогда переползла змея, двигалась к каменным кручам длинная пестрая лента. Святого Исидора везли на осле, он лежал навзничь и глядел в небо, а на другом осле везли знаменитый колокол. Когда его снимали, он упал, и раздался похоронный звон. Шествие было странное, невеселое, и люди то и дело оглядывались на родные дома. А те словно звали их назад, и ограды их звали, и открытая часовня, и школьные стены, еще не увенчанные крышей. Все звало их: и жнивье на обоих полях, и холм Пеанья, и луга, и канава с чистой водой, и пустые улицы, и широкая площадь, и тень эвкалиптов. У всех остались воспоминания, у всех было что-нибудь связано или со стеной, или с лугом, или с деревом. Позади лежала целая жизнь, привычная, как земля, от которой неотторжимо прошлое, ибо человека трудно отделить от земли. А теперь на новой земле, каменистой и неприглядной, надо было начинать новую жизнь! Разум как-то примирился с этим, но сердце не могло избыть тяжкой печали исхода.
Женщины едва сдерживали слезы, мужчины — ярость. Дети плохо понимали, что происходит, но, глядя на площадь, где они весело играли, горько плакали.
Деревня опустела, лишь в тени эвкалиптов еще стояли пять всадников — алькальд и рехидоры. Они видели, как печальны пустые дома и поля, где не осталось ни людей, ни животных. Казалось, земля вымерла. Деревня, добрая деревня медленно и мучительно переезжала в горы. Ее срубили, словно большое дерево.
Уже был день, когда последние общинники затерялись среди утесов горы Руми, а вскоре на склоне показался помещик со своими подручными.
Дон Альваро вступил в селение. По одну его руку ехал супрефект, по другую — судья, сзади — сын помещика и Иньигес, а за ними, к удивлению общинников, сам Бисмарк Руис с надсмотрщиками и жандармами. Кони шли рысью, всадники гордо, но опасливо глядели по сторонам.
