Касьяна села на край постели и приняла от бородатого еще две миски. Костер горел ярко, согревая ее и не впуская тьму в пещеру.
— А как вас зовут? — спросила она.
— Зовут? Да Одноруким…
Борода у него была черная с проседью, глаза — печальные, лоб закрывали поля сомбреро. Он сидел на корточках у самого костра, и из-под пончо виднелись лишь старые ботинки.
— Да, потерял я руку, на мою беду. Вот, донья Касьянита, поехали мы как-то в одно поместье, в долину, а слуга увидал и предупредил хозяев. Они нас и встретили, стрелять стали, и мы ничего против них не могли. Мне пуля кость разбила, а троих и совсем убили. Да и ранили многих. Вернулись мы не солоно хлебавши, и еще петлять нам пришлось, чтоб не поймали. Рука у меня болела, все пухла… Одни говорили — оттого, что я на коне, а другие — от злости, от нее раны долго болят. Вернулись мы, стали меня лечить, я очень кричал, а рука не лучше, вся почернела. Гнила она. Один тут у нас умеет бритвой резать и пилить пилой, он мне и сказал: «Если помереть не хочешь, дай тебе руку отрежу!» Мне эта собачья жизнь ни к чему, я и промолчал. А муж ваш говорит: «Режь». Зажали мою голову между колен, рот рукой закрыли и за ноги держали. Крутился я, выл, а он, зверюга, режет и режет, как по мертвому. Я чуть не окочурился, ну, тут меня и отпустили, был я весь мокрый, а руки — нету… Намазали мазью, и выздоровел я. А они, гады, руку мою унесли и похоронили, крест поставили, будто покойнику. Потом крест в бурю сломался. Ох, донья Касьянита, страшней той боли я ничего не видывал!
— Ужас какой! А убивать вам не приходилось?
— Да, тоже вспоминать неприятно…
Однорукий снова умолк, и Касьяна ждала, пока он заговорит.
— Оно конечно, вам хочется, чтоб я рассказал, как со мной это все приключилось. Чего там' рассказывать! Дру-me умеют так преподнести, будто они жертвы какие. А тут мы все друг друга знаем, улещать некого, так что правду говорим. Да, наслушаешься!.. Вот кто вроде бы впрямь с горя убил, это ваш муж. Однако и он говорит, что человек ко злу привыкает. Я его уважаю, он всеми командует, даже и самыми закоренелыми, все его боятся и слушаются. Убить-то его многие рады бы, особенно если он обидит, да не смеют, потому что другие любят его, как отца. Вон там все наши живут, в пещерах. А тут он сам, да мы с Валенсио. Отделил он нас и говорит: «Валенсио человек верный и теперь мне родич. А ты, Однорукий, слышишь хорошо да спишь чутко, будешь за сторожевого пса. К тому же с одной рукой ты два раза подумаешь, если тебе взбредет в голову меня убить». Вот мы и перешли сюда; мне тут нравится, и еды хорошей перепадает, да и там, в пещерах, народ бывает страшный. Сидим тут вдвоем, коней охраняем, если что — разжигаем огонек. А насчет того вы меня не спрашивайте — злодей я первейший. Меня один бог простит, если сумеет. Я так говорю: придется богу прощать, а то какой же он бог? Чем он лучше злых людей? Вот моя надежда, потому я в бога и верю. Другие не верят или слишком верят, что он, мол, все на свете видит. Нет, не думаю, а то не было бы столько зла. Он ведь там, наверху. В свое время я увижу его, и он меня простит и исправит.
Снова завыл ветер, но в пещеру не проникал.
— А Валенсио?
Однорукий стал рассказывать, и рассказывал долго. Когда Валенсио к ним пришел, все говорили: «Или он злодей из злодеев, или тихий ягненочек». Ни то, ни другое не оправдалось. Ему дали есть, и он ел до упаду, а потом ему надоели расспросы и он вышел из пещеры погулять. К ночи он вернулся и лег у входа. Дикарь наутро предложил ему стеречь лошадей, он согласился. Скоро он выучился седлать их и ездить верхом, и даже ездил без седла по кручам, к удивленью всех, кто считал его дураком. Как-то один из шайки хотел его побить, по Дикарь вступился. С той поры он очень предан Дикарю. Однажды все уехали, а они остались, как сейчас. Не тут, правда, в другой пещере, лиг за двадцать. Однорукий сказал: «Смотри, чтобы кто чужой не явился». И объяснил, какого цвета у кого форма. А Валенсио спросил: «Это надсмотрщики?» Он думал, злые люди — это только надсмотрщики в поместьях. Однорукий спорить не стал. Потом явились жандармы, и Валенсио, пробравшись между скал, подошел к ним совсем близко, метнул камень и попал одному в голову. Тот упал, конь, на котором ехал второй жандарм, испугался и свалил седока. Валенсио кинулся к нему, занес нож, а Однорукий как крикнет: «Валенсио!» Тут жандарм выронил винтовку. Так Валенсио и стоял над ним с ножом, пока не подошел Однорукий и не сказал, что надо его связать и отнести в пещеру, а там Дикарь распорядится. Так они и сделали. Похоронили первого жандарма, ему камнем проломило череп, и взяли двух прекрасных коней и две винтовки. Пленный сказал, что их послали поразведать насчет бандитов, чтобы потом выслать целый отряд. Вскоре пришел Дикарь. «Вы нас не щадили, говорит, и мы вас не пощадим». Жандарм стал его просить: «Не убивайте, у меня жена и четверо детей. Что хотите сделаю, только не убивайте». Тогда Дикарь сказал* «Ладно, давай иначе. Возвращайся в город и, когда соберутся на нас идти, сообщи такой-то, она держит кабачок на окраине. Обманешь — посчитаемся…» Жандарм ушел, и скоро стало ясно, что он поручение выполнил. А Дикарь обратил на Валенсио внимание. «Добыл винтовку, — распорядился он, — учись стрелять». Он и научился. Все радовались, что новенькому везет, кроме того, кто хотел когда-то его побить. Они все больше враждовали и наконец совсем рассорились. Дикарь ссор не любил и послал их обоих за конями. Они пошли, но взяли с собой ножи. Вернулся Валенсио один. И еще раз он дрался, и тоже победил, и с тех пор его все уважают. Он очень смелый, особенно в нападении, а отступать не всегда умеет, так что Дикарь его редко берет с собой. Когда надо идти против жандармов (он их зовет надсмотрщиками), равных ему почти что и нет.
Касьяна слушала немудреный рассказ с восхищением и удивлением. Неужели ее брат на все это способен? Она подозревала кое-что, когда Дикарь говорил о нем, но лишь теперь поняла как следует его нынешнюю жизнь.
— Уже разжигает, наверное, — заметил Однорукий. — Хоть бы ветер ему не помешал… Пока огонь не разгорится, ветер тушит его.
Было так же темно, как накануне, и ветер дул с такой же силой. В пещеру он не проникал, напротив входа были скалы, но выл всю ночь напролет.
— Поедим, донья Касьянита?
— Поедим.
Однорукий натушил картошки, чтобы не кормить одним супом и свининой. После ужина он посоветовал:
— Поспите, спать надо в сутки два раза, а то не отдохнешь…
Касьяна свернулась на своем ложе. За костром никто не следил, и скоро поленья догорели, только угли еще светились. Однорукий устроил получше свою постель и растянулся. Касьяне стало страшно. А что, как этот отвратный злодей обидит ее? Но минуты шли, а Однорукий не двигался. Она успокоилась, и сон мало-помалу сморил ее. Однорукий же тем временем думал о ней или, вернее, желал ее. В слабом свете догорающих угольев он видел очертания ее тела, крутой изгиб бедра, широкую спину, густые волосы. Касьяна спала на боку, лицом к стене. Она ровно дышала, и, думая о том, что женщина уже спит, он еще сильнее желал ее. А как же быть с Валенсио? Как быть с Дикарем? Они его убьют, или ему придется их убить, а он калека, может с ними и не сладить. Револьвера у него нет, нож — дело неверное. Да и она волей не поддастся, она ведь любит Дикаря и придется брать ее силой. Она крепкая, сразу видно, одной рукой ее не свяжешь… Плохо калеке. Можно бы пригрозить смертью, но она скажет тем двоим. Желание мучило его, красным пламенем прожигало тело, и он ворочался с боку на бок. Она спала, не слыша его беззвучного зова, а он ненавидел ее и желал. Калеке не взять женщину силой и не испытать тою счастья, в котором всякий мужчина— и победитель и побежденный. Если б он умел об этом сказать… Если б она поняла… Да нет, все равно отказалась бы и стала бы звать Валенсио. Дикарь людей не мучает, но тут бы не вытерпел. Несдобровать человеку, который изнасиловал его жену. Дикарь сам говорил, что не держит ее здесь, чтобы не отличаться от других, и раз в месяц, а то и дважды отпускал их в деревни, к женщинам. Однорукий с ними не ходил, у него женщины не было, кому нужен калека? Здоровых хватает. Касьяна тем временем спала, и он хотел, чтобы она проснулась под его рукою. О брате ее и муже он думал все меньше и все больше — о ее теле и об этом жадном, неусыпном, жгучем пламени плоти. Если она воспротивится, придется ее припугнуть. Он вынул нож и пополз к ней. Время остановилось. Но в эту долгую минуту что-то прогремело там, внизу, и эхом отдалось в пещере. Наверное, Валенсио ненароком столкнул какой-нибудь камень. Значит, он идет сюда… И тут Однорукий так ясно увидел оскорбленных мстителей, что прежние мысли отступили, и он снова подумал, не погибнет ли он ни за что ни про что, если с ней не сладит. Тогда, внезапно решившись, он вышел из пещеры. Ветер налетел на него, охлаждая тело, и он понял, что спасся от большой беды.
