ЩЕЛК.
Желудок скрутило узлом.
Можно подумать, ее внутренности не имеют ничего против воспоминаний.
Глава 2
Кому: Саше Вотье
От: Манон Роже
Здравствуйте, Саша.
Меня зовут Манон Роже. Я психолог и коуч. Ваши родители обратились ко мне с просьбой помочь вам. Я основала ассоциацию «Хикикомори Франция» и уже много лет работаю с людьми, оказавшимися в такой же ситуации, как вы.
В Японии, как и во Франции, продолжает расти количество молодых людей, добровольно изолирующихся от общества. Прежде всего, я хотела бы сказать вам, Саша, что вы не одна.
Еще несколько лет назад ни один психолог пальцем бы не пошевелил, чтобы помочь оказавшимся в трудном положении молодым людям. Они ждали, что те сами каким-то чудом выйдут из дома и обратятся за консультацией. Согласитесь, это абсурдно. Сегодня нас, специалистов, которые посещают хикикомори на дому, уже около десятка.
Ваши родители спрашивали, не соглашусь ли я навестить вас. Мы могли бы начать с серии из трех визитов, а затем подвести итоги. Что вы об этом думаете?
Один из моих пациентов вышел из изоляции после двенадцати месяцев затворничества.
Кроме того, от ваших родителей я узнала, что вы пережили «ужасный опыт», – так они выразились, хотя подробности мне неизвестны. Мы коснемся этой темы, только если вы почувствуете, что готовы к такому разговору.
Я приду во вторник в 17 часов. И сообщу о своем приходе, постучав в дверь. Надеюсь, вы мне ответите.
Хорошего дня, Манон Роже
Саша возвращается к началу письма, перечитывает еще раз. Проверяет дату. Получено вчера утром.
Внезапно ее ладони становятся влажными.
Тудум. Будум. Тудум. Будум.
«Вот еще, – думает она. – Ни за что не открою».
Она повторяет про себя: Хикикомори?
Хикикомори. Слово ей нравится. Какое-то оно классное. Больше похоже на что-то из манги, чем из психушки.
Она гуглит. Клик-клик. Манон Роже. Психолог, явно дала кучу интервью СМИ. Значит, не абы кто.
На видео ей лет сорок. Алая помада, иссиня-черные волосы, наверняка крашеные, глаза подведены, волосы подхвачены красной повязкой, матроска.
«Хикикомори, – говорит она, – это японское слово, состоящее из двух иероглифов: „комору“ – „монашеское затворничество“ и „хики“ – „быть вытесненным снаружи вовнутрь“. В Японии насчитывается около миллиона случаев таких изоляций. Восемьдесят процентов из них юноши, девушек мало. Считается, что парни подвергаются более сильному социальному давлению, что и заставляет их уходить в себя или искать убежище в играх».
– Бинго! – усмехается Саша. – Вот ты и попала в редкий процент девочек-хикикомори! Вот уж свезло!
«Это явление датируется девяностыми годами, – продолжает психолог. – Сейчас в Японии уже есть „пожилые хикикомори“, представители первого поколения. Они живут в затворничестве уже более десяти лет! Здесь, во Франции, насчитывается несколько десятков тысяч хикикомори. Возможно, даже больше. Подсчитать их очень сложно».
Саша задержала дыхание.
«Несмотря на все исследования, объяснить причины этого добровольного затворничества сложно. Иногда это травма. Но не всегда. Синдром, спровоцированный нашим больным обществом? Возможно. Сегодня считается, что определенную роль играет повышенная чувствительность некоторых молодых людей. Они уединяются в своем логове, чтобы избежать противоречивых указаний и жестокости мира, который стал для них чужим и непонятным. Они теряют связь с реальностью и быстро сдаются. С этого момента они отказываются от любых контактов – социальных, дружеских и даже семейных».
Девять месяцев назад Саша провалилась в черную дыру. Попала на дьявольский астероид, расположенный во множестве световых лет от любого обитаемого пространства. Его характеристики: планета диаметром одиннадцать метров, вращающаяся в галактике Гипертишины, где никогда не восходит солнце.
Ни Короля, ни Географа, ни даже Пьяницы[2] (кока-кола лайт – не в счет!) и, уж конечно, никакого математика (если не считать прошедших дней). Возможно, она просто безумная королева, которая правит единственным подданным, самой собой. Или же Фонарщик[3], который занят только тем, что гасит все фонари.
На планете Саши нет солнца, но внутри нее журчит река. Ее вены – это ручьи, ее легкие – это горы. А в горле у нее растет баобаб, который вот-вот задушит ее.
Ей говорили: «Выползи из своей ракушки».
Ей говорили: «Чем дольше ты прячешься, тем труднее будет».
Ей говорили: «Ты повеселила нас, но теперь все. КО-НЕЦ! ВЫ-ХО-ДИ!»
В ее дверь изо всех сил лупили ногами.
Ей твердили: «Стены вырастают за одну ночь. Колючая проволока появляется куда быстрее, чем ты можешь себе представить. Ее ряды удваиваются и утраиваются. И по ним бежит электричество».
Ей заявляли: «Черт возьми, ключ-то у тебя!»
Это правда, ключ у нее. Она и надзирательница, и пленница. И где-то на астероиде, словно сорвавшемся с цепи, эти двое ведут нескончаемый разговор.
НАДЗИРАТЕЛЬНИЦА. Смотри, как тебе здесь хорошо. Попахивает, как в люльке у младенца, которому давно не меняли пеленки. Зато есть собственная душевая. Сигареты. А при наличии почти королевского рум-сервиса можно бы и не выходить. Ты что, думаешь, доисторические люди научились бы охотиться, если бы им доставляли «двойной мамонт-бургер с чеддером» прямо к пещере?
ПЛЕННИЦА. Это НЕ мой выбор. Я НЕ могу. Я боюсь… Я пыталась, помнишь? Я думала, что умру.
НАДЗИРАТЕЛЬНИЦА. И сколько же ты себе даешь времени? Лет десять, пятнадцать? Как пожилые японские хикикомори? Ты свои волосы видала? Прямо как у Хагрида, с птичьими гнездами за ушами.
ПЛЕННИЦА. Я просила ножницы, и ты это прекрасно знаешь. К тому же я ни перед кем не обязана отчитываться.
Голоса спорят, переругиваются, ссорятся, нападают друг на друга.
НАДЗИРАТЕЛЬНИЦА. А я скажу тебе, кто ты такая, ты законченная сурвивалистка[4]. Тебе не надоело жить в своем бункере, словно ты пытаешься сбежать от пандемии? Или от аммиачной планеты доктора Манна[5]?
ПЛЕННИЦА. Умоляю, заканчивай уже со своим «Интерстелларом». Я смотрела его пять раз подряд, чуть с ума не сошла!
НАДЗИРАТЕЛЬНИЦА. Через тридцать лет все мы будем там, под куполом. А ты останешься здесь. В темноте. Хочешь знать правду? Чем меньше ты делаешь, тем меньше заморачиваешься. А Маркус? Ты все еще думаешь о Маркусе?
ПЛЕННИЦА. Заткнулась быстро! Свалила за дверь, паршивая драная надсмотрщица! Вот там и сторожи! И не смей никого и ничего пропустить! Ясно? Я больше не хочу слышать его имя!
НАДЗИРАТЕЛЬНИЦА. У меня есть бомбический спрей против бесполезных раздумий и ползающих насекомых. Пши-и-ик – и воспоминания, задыхаясь и стуча своими шестью лапками, заваливаются на спинку.
ПЛЕННИЦА. Чтобы я больше не слышала слово «воспоминание»!
Саша вставляет наушники в уши.
Она не включает свет. Ей кажется, что темнота сохраняет ее запах, частицы ее существа, все то, что делает ее самой собой, а не кем-то другим.
Она натягивает черные легинсы, завязывает волосы в толстый хвостик на макушке.
Поворачивает регулятор нагрузки велотренажера, ставит его на отметку 14. Забирается в седло, ставит ноги на педали и начинает крутить. Тудум, будум. Отбросить липкие воспоминания, забыть пережитую драму.
После тридцати пяти минут на велотренажере, когда руль уже становится скользким от вспотевших ладоней, сердце готово разорваться на части, а ноги дрожат от перенапряжения, Саша наконец чувствует себя хорошо. Она слезает, выключает тренажер, до предела выкручивает кран, сует руки под ледяную воду и брызгает себе на лицо, шею, волосы.
