Он раз за разом прокручивал в голове один и тот же ворох мыслей; ночь пришла и ушла, словно скользящая тень, но ответов он так и не нашел. Уверен он был лишь в том, что видел своими глазами: эта горстка израненных, изможденных людей в корке запекшейся крови — всё, что осталось от XI-го Клавдиева легиона. После вчерашней отчаянной схватки у моста через Бели Лом девять выживших поспешили убраться на север, к буковому лесу, стремясь поскорее покинуть место бойни. Оказавшись под сенью деревьев, они почти не разговаривали; просто брели по лесу в поисках воды и места для ночлега. Большинство хранило молчание до тех пор, пока они не наткнулись на этот ручей; тогда они рухнули на колени и принялись лакать воду, как псы.

— Как псы! — фыркнул Галл. — Ими мы и стали!

Весь остаток дня им попадались окровавленные группы легионеров: кто из XI-го Клавдиева легиона, кто из местных фортов и застав — судя по всему, все они были разграблены и сожжены. Столько всего было потеряно за один день готской ярости. Перед мысленным взором снова мелькнула картина: усеянный трупами склон холма, тела гражданских и служащих легиона, которые видели в нем своего спасителя. Затем мысли остановились на лице того, кого он успел узнать лучше всех, — Сальвиана.

Он сжал кулак, почувствовав, как в сердце закрадывается жалость. «Соберись, — приказал он себе. — Думай лишь о том, что в силах изменить».

Он потер подбородок, поросший колючей щетиной. Вместе с прибившимися к отряду в его распоряжении было меньше сорока человек, и он уже сбился со счета, сколько раз возносил хвалу Митре за то, что среди них оказался капсарий. Лекарь готовил перевязки и мази из того, что было под рукой, заменяя привычные снадобья листьями и кореньями. И все же, несмотря на все его старания, Галл понимал: многие из этих сорока уже не проснутся — раны были слишком тяжелы.

Подавив стон, он поднялся на ноги, разминая затекшее тело, надел шлем и направился к краю поляны. Под сапогами хрустел папоротник. Из ручья выпрыгнул лосось. «Обилие дичи в этих лесах — малое благословение для нас, — с горькой усмешкой подумал он. — Как и приход весны».

Он решил пройтись вверх по течению, снова погрузившись в тяжелые думы. Какие римские города и поселения еще уцелели? Если осада еще не началась, то сегодня Фритигерн и Иво наверняка обратят свой взор на прибрежную крепость Одессус и порт Томис. А пограничные легионы, или то, что от них осталось? Сумели ли они перегруппироваться, объединить силы для контрнаступления или хотя бы попытаться сдержать готские орды? «Конечно нет», — мысленно выругался он. По сравнению с некоторыми из тамошних трибунов даже Лупицин покажется образцом храбрости и благородства.

Внезапно что-то привлекло его внимание. Впереди виднелась лесная тропа, усеянная чем-то песочного цвета. Заинтригованный, он двинулся к тропе, пригибаясь и подозрительно оглядывая подлесок. Когда он раздвинул ветви, ему открылась вся картина, и сердце болезненно сжалось. Желтые зерна, рассыпанные по земле, резко контрастировали с обугленными останками обоза и кавалерийского эскорта: рассыпающиеся черные бревна перемешались с горелой плотью и почерневшими костями людей и коней. Как во сне он присел возле уцелевшей кучи зерна, зачерпнул его грязными руками и позволил зернам медленно просыпаться сквозь пальцы. Рядом, на шее обугленного, утыканного стрелами скелета, он заметил цепочку с Хрисмоном. Это был всадник Гюнтер.

Выходит, спасение и мир были всего в нескольких милях от Маркианополя.

Он вспомнил поддельный свиток, приведший сюда готов. Вспомнил лицо бедняги Эрвина, которому отрезали язык, когда он мог бы разоблачить дьявола, стоящего за всем этим, — того, кто носит клеймо Змея. В груди закипела ярость, и в мыслях, при виде ухмыляющегося шрамированного лица, эхом отдалось имя:

Иво!

С рыком он швырнул горсть зерна на землю и начал жадно хватать ртом воздух, пытаясь успокоиться.

«Может, это конец? — подумал он. — Конец всему: империи, моим идеалам, моему добровольному одиночеству, закованному в железо во главе строя».

— Скоро я приду к тебе, Оливия, — тихо произнес он. И, дрожа, сжал челюсти.

— Но сперва Иво умрет за то, что натворил.

Паво было тепло и уютно в чистой тунике; он сидел у костра в небольшой пещере. Раны были промыты и перевязаны, желудок полон мяса и вина. Он в замешательстве огляделся, силясь вспомнить, как здесь очутился. В пещеру вошел человек, сел напротив, разломил хлеб и протянул ему половину.

— Сальвиан?

Посол с полуулыбкой кивнул. Они жевали хлеб в тишине, и Паво то и дело украдкой поглядывал на посла. Червячок сомнения подсказывал, что всё это не по-настоящему, хотя ему безумно хотелось верить в обратное. Тут он заметил, что огонь угасает. Сальвиан отряхивал руки от крошек, словно собирался уходить. Паво знал, что должен что-то сказать, но что именно?

— Не уходи, — произнес он наконец.

— Я должен, парень. — Сальвиан покачал головой. — Ибо тень не может бродить в мире живых.

Паво почувствовал, как горечь подступила к горлу. Затем он ощутил жжение в бицепсе и увидел, что рана никуда не делась: грязная и сочащаяся кровью. Он нахмурился, заметив, что кожа его покрыта грязью, туника порвана, а живот снова заурчал от голода.

Он опустил голову. Всё это было не по-настоящему.

Когда Сальвиан встал, чтобы уйти, Паво уставился в угасающий огонь.

— Я отомщу за тебя, — произнес он, не поднимая глаз.

Тут он почувствовал покалывание фалеры на груди. Она становилась все горячее, пока не начала жечь кожу, как огонь. Испугавшись, он взревел, срывая кожаный ремешок с шеи и замахиваясь, чтобы бросить диск на землю. Но остановился, поняв, что металл снова остыл. Более того, Сальвиан исчез.

Фалера отразила последние отблески тускнеющего костра, отбрасывая слабое оранжевое свечение на то место, где стоял посол. Там что-то лежало кучей; нежное, полупрозрачное и гладкое.

Что-то безжизненное.

Медленно Паво вытащил кинжал из-за пояса и потянулся к предмету, не сводя глаз с…

— Паво! — окликнул голос.

Словно камень, брошенный в ледяной пруд, этот звук вырвал его из сна. Тяжело дыша, он обнаружил, что сидит прямо на земле посреди поляны, вытянув руки, сжав кинжал в одной из них. Оглядевшись, он увидел рядом хмурого Суру.

— Кровавый Митра, Паво, я думал, ты умом тронулся, — прошипел Сура, вырывая кинжал из хватки друга. — Ограничься обычными кошмарами, а?

Паво заморгал, оглядываясь по сторонам. Был рассвет, и вокруг него остальные легионеры, за исключением нескольких часовых, спали мертвым сном истощенных людей. Это была реальность. Легиона почти не стало, Сальвиан мертв. А Фелиция? Митра, скажи мне, что она спаслась!

Он выбрался из-под одеяла и поплелся к ручью на краю поляны. Там он стянул тунику и осторожно вошел в воду. Он вздрогнул, зачерпнув воду ладонями и омывая раны, наконец смывая корку засохшей крови. Затем набрал в грудь воздуха и нырнул с головой; шок прогнал последние остатки сонливость. Вынырнув, он снова и снова лил воду на свою щетинистую голову. Части сна начинали стираться из памяти с каждой горстью воды — даже та безжизненная вещь на полу пещеры. Но его последние слова Сальвиану бесконечно отдавались эхом.

Я отомщу за тебя.

Он смотрел в рябь воды, беззвучно шевеля губами, и мысленным взором видел гнусную ухмылку Иво. А позади гигантского воина ему мерещилась зыбкая фигура в темно-зеленом плаще, присутствующая и отсутствующая одновременно. Ненависть копилась в сердце, и зубы его скрежетали, словно жернова.

От воспоминаний его оторвал треск веток на краю поляны. Галл продрался сквозь деревья; на его лице застыла зловещая гримаса.

Он посмотрел на Паво, и Паво ответил ему взглядом.

— Собери оружие, легионер, и буди остальных. Пора поймать змею.

Паво обвел взглядом круг римлян. Они сидели вокруг тлеющих остатков костра с полными животами после трапезы из кроличьего мяса и каши, запитой прохладной речной водой. Пока они ели, Галл сидел на корточках у огня, чертя прутиком линии на лесной земле, чтобы прояснить их положение — в милях к северо-востоку от Маркианополя и далеко от любого другого крупного римского поселения. Установив это, трибун перешел к тому, чтобы сплотить людей своим планом.