— Эх, то, что мы варим здесь, на вкус как теплые помои по сравнению с янтарным нектаром, который вы наливаете нам в таверне.

Спешиваясь, она хихикнула, и легионер расплылся в влюбленной ухмылке. Этого, как она выяснила, было достаточно, чтобы получить от них желаемое. Этого хватило и на прошлой неделе, когда она накачивала элем одного молодого новобранца. Она надеялась, что в своем опьянении юнец поможет ей подтвердить теорию о том, что человек, которого она ищет, — один из ветеранов. И тогда, словно луч солнца среди глухой ночи, он начал заплетающимся языком болтать о секрете, о чем-то, что видел в одном из бараков: легионер, сидящий на корточках в одиночестве, плачущий и держащий свиток с особой печатью. Она ненавидела себя за то, что использует парня вот так, но значение имела лишь справедливость. Или это была месть?

— Надеюсь скоро увидеть тебя у нас? — Она подмигнула. — А теперь я просто занесу это в хорреум, хорошо?

Легионер кивнул, все еще улыбаясь, прежде чем повернуться обратно к воротам.

Она направилась к дверям склада, но затем остановилась и бросила быстрый взгляд на стены. Вся стража смотрела наружу, наблюдая за окрестностями. «Хорошие мальчики», — подумала она.

Затем она скользнула к бараку и крадучись вошла внутрь.

Внутри она поморщилась от сомнительного амбре застарелого пота. В полумраке она провела быструю разведку комнат контуберниев, ныряя в каждый проем и заглядывая внутрь; все они были пусты. Когда она добралась до отсека в конце коридора, сердце гулко забилось. Внутри стояло восемь пустых коек с небрежно прибранными постелями. Это было то самое место.

Она замерла, заметив полоску красного шелка, привязанную к стойке одной из коек. Она подошла и провела пальцем по мягкой ткани, вспоминая лицо Паво в тот момент, когда она подарила ему эту ленту. Она все еще улавливала сладкий аромат духов, которыми пропитала шелк, чтобы напоминать ему о себе. Паво отличался от других солдат; молодой парень с добрым сердцем. А она, кроме этого лоскутка, дарила ему лишь противоречивые надежды да срывала на нем злость. Он заслуживал лучшего, и она знала это уже давно. Но, как и все остальное, Паво отходил на второй план перед поисками убийцы Курция. Она взяла себя в руки и отвернулась от койки Паво.

Она тщательно осмотрела стену в другом конце комнаты. Вот оно, точно как говорил тот новобранец: участок осыпающегося раствора прямо за изголовьем одной из нижних коек. Именно здесь рекрут видел плачущего ветерана и свиток. Она собралась с силами и налегла на деревянный каркас кровати, отодвигая ее от стены. Теперь она видела очертания камня, шатающегося в кладке. Она обхватила его пальцами и потянула. С каменным скрежетом и облаком пыли булыжник поддался. Она присела на корточки, чтобы оказаться на уровне открывшегося тайника.

Там, в глубине, лежал свиток — именно так, как ей и сказали. Она сунула руку и вытащила его. Одинокий свиток, пожелтевший и потрепанный по краям. Но главное — на нем была восковая печать. Печать была зашифрована, но Фелиция уже видела этот код раньше. Печать спекулаторес, отбросов империи. Людей, готовых грабить, насиловать или убивать по приказу императора. Человек, спрятавший этот свиток, был одним из них. Курций тоже был одним из них! — проскрежетал голос в ее голове. Она крепко зажмурилась и тряхнула головой.

Он был молод и глуп. Он не заслужил того, что с ним случилось, — твердо решила она.

Сунув свиток под плащ, она открыла мешок с дрожжами и порылась внутри, вытаскивая мешочек поменьше, который отозвался тяжелым звоном монет; на ткани стояло клеймо с быком XI-го Клавдиева легиона. Она положила его в тайник, вернула камень на место и задвинула койку обратно.

Снаружи послышался гомон голосов. Ее сковал страх. Она метнулась к двери, но остановилась, глубоко вдохнула и выпрямилась, прежде чем выйти. Густой снег все еще падал, когда она прошла мимо двух новобранцев, входивших в барак. Она уже закинула руку на холку лошади, готовясь сесть в седло, когда воздух прорезал голос:

— Эй, ты! Что ты делала в казармах?

Она вздрогнула, бросив взгляд в центр форта. Со стороны принципии к ней приближалась фигура с острыми чертами лица, в шлеме с плюмажем и богато украшенных доспехах. Прищурившись, она лихорадочно искала правдоподобное объяснение. И, найдя его, расслабилась, позволив лицу расплыться в чарующей улыбке. Объяснение было идеальным.

— Я искала одного из ваших легионеров. Нумерия Вителлия Паво?

— А, Паво, этот так называемый герой? — хохотнул офицер.

Она слышала о выскочке-павлине, который явился командовать XI-м Клавдиевым легионом, и была почти уверена, что это он и есть.

Выражение лица офицера изменилось, когда он разглядел Фелицию вблизи; в глазах вспыхнул похотливый блеск, и он облизнул губы кончиком языка.

— Паво сейчас в диких землях Гуттиуды, красавица. Он вернется нескоро. Но, возможно, я смогу помочь? Комес Лупицин, к вашим услугам.

Она подавила дрожь отвращения, затем взяла себя в руки.

— Ну, возможно, — она отвела взгляд, а затем снова посмотрела на него с девичьей застенчивостью.

Лупицин выпятил грудь.

— Я отвечаю за все, что вы здесь видите, и за все, что можно увидеть во всех направлениях с высоты стен. Что я могу для вас сделать?

— Ну, я зашла в барак, где спит Паво, и заметила кое-что. Стена там осыпается.

— А, да, это место нужно подлатать и хорошенько покрасить, — согласился Лупицин.

— Но там, за штукатуркой, было что-то, — Фелиция изо всех сил старалась выглядеть озадаченной, — какой-то мешок с эмблемой легиона. — Она наклонилась к нему ближе, оглядываясь по сторонам, словно делясь секретом. — Он был полон монет.

Лицо Лупицина побледнело, и он сжал челюсти.

Кводрат проснулся со стоном, растирая виски. Ощущение было такое, будто его голову использовали как грушу для тренировок с дубинками, а во рту пересохло так, словно язык оброс шерстью. Глаза все еще слипались, но он чувствовал на веках свет зари. Не открывая глаз, он перекатился на другой бок, прочь от света, дрожа и кутаясь в одеяло — оно казалось грубее обычного, а в воздухе висел сырой, затхлый запах. «Ну, чтобы меня поднять, потребуется кое-что посильнее», — подумал он. Все, что он помнил о прошлой ночи в таверне, — это как лицо Авита становилось все румянее, огонь — теплее, а местные дамы — дружелюбнее. Когда они вышли из трактира, чтобы вернуться в форт? Память была чистой, нетронутой и черной, как смоль.

Очередная волна мучительной боли пронзила мозг.

— Ох, зараза, кажется, в этот раз мы переборщили, Авит, — прокряхтел он в сторону койки своего опциона. Но ответа не последовало.

Затем он услышал металлический лязг ключей в замке.

Кводрат моргнул, открывая глаза. Он был не в казарме.

— Какого?.. Где я?

Он резко сел, щурясь от оранжевого сияния утреннего солнца, бьющего через открытую дверь; в проеме вырисовывался силуэт с плюмажем и двое вооруженных людей по бокам.

— Центурион Кводрат, — произнес голос.

Кводрат мгновенно узнал этот голос.

— Комес Лупицин? — Он оглядел голую каменную комнату и железные решетки. — Почему я в тюрьме?

— Вы признаны виновным в краже легионного жалования. — Лупицин поднял пеньковый мешок с выцветшей эмблемой быка. — Я говорил вам всем, что найду виновного, и говорил, что с ним поступят сурово.

Кводрат расхохотался, несмотря на свое жалкое состояние, затем схватился за гудящую голову.

— Бросьте. А теперь уйдите с дороги, время утренней переклички. — Он встал и внимательно посмотрел на людей, стоящих рядом с Лупициным, вполне ожидая, что одним из них окажется ухмыляющийся Авит. Но оба были людьми Лупицина, комитатами в чешуйчатых доспехах; оба смотрели злобно, разминая пальцы на рукоятях мечей.

— Вас зашьют в мешок с гадюками и утопят в Данубии.

Челюсть Кводрата отвисла, и он издал изумленный вздох. Это наказание стало частью фольклора из-за редкости применения, наряду с побиванием камнями и забиванием насмерть сослуживцами.