У меня не было плана на тот момент, когда мы доберёмся до неё. Без доступа к тем же исследованиям, которые были бы у меня на Ивенфолде, я не знала, сколько времени занимает вылупление яйца после начала процесса и как вообще происходит связь.

В памяти у меня хранились обрывки драконьих преданий и фрагменты их биологии, которые я выучила к Церемонии Судьбы. Сейчас от них было мало толку. Дракон, оставленный в дикой природе, обычно привязывается к своей матери — если она выживает достаточно долго, чтобы заботиться о нём. Но рождённые рядом с людьми могли привязываться к своему основному опекуну. Из-за естественной магии драконов и отсутствия врождённой магии у большинства людей эти связи тянули их друг к другу, соединяя небольшие элементы физиологии — например, изменения цвета глаз. Насколько я читала, процесс связи занимал недели или месяцы. Точный момент и способ его достижения казались, в лучшем случае, туманными.

Виверны — другой вид, хотя и из той же семьи, что и драконы, — тоже могли в какой-то степени устанавливать связь. Я знала лишь слухи. Если молодой дракон мог пережить смерть связанного с ним человека — его сила тела и духа позволяла вынести эту боль, — то виверны никогда. Они были проще разумом и природой, а также куда меньше. Если умирал их всадник, умирали и они. Один бард пел о падающих звёздах зелёного и золотого цвета в битве, когда я ехала к Лавенделлу с Эрсиммоном и Сетом. Но как всё это работало на практике, я понятия не имела. Питомник виверн Земель Зрения в Видариуме ревностно охранял этот процесс — вместе со всеми его результатами. Если я и читала что-то, вышедшее из Видариума, то, скорее всего, это была не более чем пропаганда об их тревожно растущем «флоте».

Закат истёк в сумерки, и Сыны остановились.

Мы находились на северо-западе Госсамира, чуть правее реки Рамелон и всего в дне пути от окраин Селладора. Я оглядывалась через плечо чаще обычного, понимая, что казармы Лангнатина могут быть совсем неподалёку.

Выбор места был продуманным. Тан Ивэнгор управлял Селладором, и когда Ивон говорила о нём, в её голосе появлялась непривычная для неё ядовитая оживлённость. По всем рассказам, тан был слишком уж готов торговать с какофами и даже, поговаривали, принимал у себя знать Триады. Не так уж сложно представить, что Ивэнгор закрыл бы глаза и на присутствие Лангнатина. Почему Оденор это позволял, я не знала.

Из всех мест для приземления Веллинтрис выбрала порог Драконьего Принца.

Я прислонилась к дереву, глядя на затылки этих мужчин с белыми головами — зрелище почти такое же привычное для меня теперь, каким оно было пять лет назад.

Низкий рёв — звук бедствия, прокатившийся по деревьям.

Глубокий. Древний. Драконий.

Я обошла Сынов по широкой дуге, даже когда их низкое гудение начало наполнять лес. Этот шум наверняка вскоре привлечёт какого-нибудь разведчика Земель Зрения, даже если огонь ещё не вспыхнул. Это было время, взятое взаймы.

Перешагивая через толстые корни и раздвигая жёсткие кусты, я выровняла себя между звуками Сынов и глухим, утробным рокотом существа. Осторожно я двинулась к драконьему звуку.

Тут появилась моя тень, и я не смогла сдержать тихого вздоха, когда он вышел рядом со мной, крадучись через лес так же, как и я. Он не посмотрел на меня, подстраиваясь под мой медленный шаг. Мне хотелось отогнать его, но теперь это было слишком рискованно.

И вот мы обошли с разных сторон изогнутый тис — и сердце моё загрохотало.

Веллинтрис лежала в маленькой, разорённой поляне.

Когда Скирмтольд сжёг Крыло много лет назад, я лишь мельком увидела его — он отступал по ветру, тёмным пятном на солнце, пока дым заполнял воздух. Он был далёким и, наверное, казался таким огромным лишь моему детскому воображению. Когда Чаэтор приземлилась на Ивенфолде, в моём сознании она закрепилась как размер взрослого дракона: ростом с двух людей, каждое крыло — ещё в двух.

Но Чаэтор было всего четыре или пять спанов.

Веллинтрис была куда старше.

Даже лёжа, свернувшись, она лишь намекала на свои истинные размеры. Она была высотой в трёх людей, даже лежа на боку. Сужение её хвоста, даже в самом узком месте, было толще тиса, за который я сейчас держалась. Он расширялся к шипастому концу, и когда она гудела, хвост с глухим стуком бился о землю, тёмные, кремнистые чешуи тяжело колотили по почве. По одному лишь размаху её крыльев я поняла: они должны быть в три раза больше, чем у Чаэтор.

Её огромная синевато-чёрная чешуйчатая морда тяжело дышала, когда она прижимала нос к собственному боку. Я прикинула, что могла бы лечь у самого этого носа и всё равно не дотянуться до места, где её пронзительные сапфировые глаза медленно моргали, как у змея.

Я отступила на шаг и присела, прячась за листвой, пытаясь понять, что делать дальше. Моя тень не пряталась. Он сел на краю поляны и уставился на Веллинтрис.

Разве он не чувствовал опасности, исходящей от неё? Почему не бежал, как побежала бы любая добыча при виде такого исполина?

Всё моё тело дрожало от страха, который я не могла подавить. Несмотря на все годы, что я знала: однажды, если всё пойдёт как надо, я окажусь здесь, перед Веллинтрис, — я не представляла, насколько она будет пугающей. Даже самое ленивое движение её хвоста могло бы убить меня.

Не было никакой надежды взять хоть крошку еды с её поляны — не говоря уже о том, чтобы забрать её яйцо.

Я осмотрела поляну и увидела Сынов на другой стороне. Они смотрели на дракона и тихо гудели. Они почти наверняка заметили бы меня, если бы я попыталась подползти ближе.

Веллинтрис не оглядывалась, и часть меня была уверена, что она уже знает о нашем присутствии и ей всё равно. В ней было что-то настолько чуждое, что я вполне понимала, почему эуфоны поклонялись драконам как Основателям.

Веллинтрис глубоко вдохнула, раздувая ноздри. Она уткнулась носом в землю перед собой и резко выдохнула, издав тот же низкий, блеющий звук из приоткрытой пасти. Я вздрогнула, когда её брюхо загрохотало, и она обнажила его мягкую нижнюю часть. Под серо-голубой кожей на мгновение вспыхнул слабый оранжевый свет — внутренний огонь — и тут же погас.

Дракон выдохнула и издала странный, протяжный звук, снова прижимая нос к животу и подталкивая что-то там.

Но она подталкивала не себя.

Это было яйцо.

Покрытое идеально ровными сиреневыми чешуями, оно наполовину лежало под ней. Казалось, оно весит целую тонну.

Дракон попробовала снова — втянула огромный вдох и протяжно взревела. Огонь зародился в её брюхе, согрел землю под ней — и погас. Когда она откинула крыло дальше, я поняла, что что-то очень не так.

Глубокий разрез пересекал её нижнее брюхо. С такого расстояния я не могла понять, кто или что его нанесло, но рана выглядела скверно — из неё сочилась почерневшая кровь.

Сыны переглянулись и начали подавать знаки, продолжая своё пение. Они тоже заметили. Я прищурилась, различая отдельные слова:

Ранена. Огонь. Проблема.

Но они не двинулись с места.

Вот почему Веллинтрис не могла разжечь пламя. Вот почему у них было время добраться до неё, не потревоженные какофами. Дракон была слишком сильно ранена, чтобы зажечь огонь под своим яйцом.

Веллинтрис втянула ещё один огромный вдох, проталкивая его через себя — и снова не смогла призвать пламя. Её рёв стал надрывным, и теперь я понимала его смысл. Ей было больно. Очень больно.

У меня мелькнула мысль: может, если я буду достаточно быстрой, я смогу вбежать и утащить яйцо куда-нибудь. Дракон, возможно, слишком ранена, чтобы отбиться. Но я посмотрела, как она обвивается вокруг него, и сразу поняла — Веллинтрис с радостью отдаст последний вздох, лишь бы защитить его. Судя по всему, так она и сделает — изматывая себя до предела.

Я уставилась на Сынов, моля их что-нибудь сделать. Что угодно. Это была Веллинтрис — божество для всего Госсамира. И всё же они ничего не предпринимали, пока она с трудом втягивала очередной вдох, на этот раз почти жалкий. Они только гудели и держались на расстоянии.