— Не вставать! Резать!

Кричать было почти ни к чему. Люди и без приказа вдавились в мёрзлую корку так, будто хотели уйти в неё целиком, вместе с вещмешками и винтовками. На свету австрийцу оставалось только целиться. Назад, к плетням, было дальше, чем вперёд, к окопу, и отползать теперь значило подарить им весь чистый склон, не заставив даже поднять головы.

Впереди резчик снова подвёл губки к нижней нити. Второй солдат прижал проволоку обмотанной тряпкой, натянул книзу. Железо хрустнуло, по-живому, и лопнуло.

Ракета погасла.

Темнота воротилась не сразу. Перед глазами ещё плавали белые пятна, отчего склон казался пустым, хотя пули продолжали цеплять колья, сечь плетень и швырять мёрзлую землю в лицо. Справа человек крикнул один раз, коротко и больше голоса не подал.

— Первый проход доводить! Второй хотя бы на одного! Первый взвод готовиться!

Слова ушли вдоль земли изо рта в рот и уже через десяток шагов переменились. Где-то повторили, что второму проходу велено ждать, и Бородач, расслышав, выругался:

— Не ждать! Резать, чтоб один пролез! Один, не вся рота!

Хуже всего пришлось второй группе. Старый внешний ряд там разняли быстро, но за ним, почти в траве, лежали свежие петли, припорошённые инеем. Один из резчиков сунул ладонь не туда и рванул обратно: рукавица разошлась, пальцы блеснули тёмным. На его место полез другой. С каменного дома зачастили винтовочные выстрелы, и все трое разом прижались к земле.

Тогда я достал свисток и дал два коротких. На случай раннего обнаружения уговор был простой: два свистка — и оба максима бьют каждый по своей цели, не дожидаясь батареи.

Снизу, из садов, ответил первый.

Зотов ударил тяжело и уверенно. Каменный дом на миг исчез за искрами, посыпавшимися от стены; чёрная щель притихла. Почти следом вступил второй максим, левее, по ходу сообщения к церковной ограде. Первую очередь Прошка дал высоко: пули состригли ветки над окопом и ушли в дворы.

— Ниже! Ниже бери! — заорали ему сзади.

Пулемёт на миг смолк, снова застучал, и теперь по гребню хода сообщения запрыгали комья земли. Хорошо. Неровно, торопливо, но по делу.

Первый максим дал ещё одну короткую очередь и смолк.

Справа из темноты выполз Сибиряк. На щеке у него чернела длинная содранная полоса, будто кто провёл ногтем.

— Второй секрет к лощине ушёл, — выдохнул он. — Он окликнул. Подобраться не успел.

— К Бородачу. Потом через первый проход.

Сибиряк исчез впереди, а я остался ждать, сам не замечая, как считаю про себя. Сейчас Зотов сменит ленту. Сейчас выберет цель. Сейчас снова ударит. В такие секунды человек успевает придумать десяток разумных объяснений, лишь бы не назвать единственное дурное.

Снизу донёсся злой, хриплый голос, потом металлический лязг, ещё один. Максим не стрелял.

— Журавлёв!

Он подполз быстро, прижимая дощечку к груди, словно та была щитом.

— К Зотову. Узнать, что с машиной. Потом к Михееву: рабочих к первому проходу, носильщиков и одного старшего. Третий взвод не трогать. Повтори.

Повторил он точно, без единого переставленного слова, и ушёл вниз, не подымая живота от земли.

Тем временем у проволоки дело не двигалось. В старом ряду уже чернела дыра шириной с плечи, но свежая нить, натянутая почти у самой земли, всё уходила из губок ножниц. Мешал косой кол.

— Кол руби, — сказал Бородач.

— Ножницы сломаем.

— Тогда зубами грызи. Люди сзади лежат.

Он подполз сам, обхватил кол и навалился на него всем телом. Тот качнулся, однако из земли не вышел. Подтянулся второй. Вдвоём повели, медленно, с натугой. Сверху опять вспыхнуло; один из резчиков дёрнулся, сел, удивлённо глядя на рукав, из-под которого уже бежало тёмное.

Спрашивать, может ли он продолжать, Бородач не стал. Отодвинул в сторону, сунул рукояти другому.

— Дави.

Нить подалась. Ещё раз. Лопнула одна, потом вторая.

— На одного готово!

— Первый взвод, по одному! Не давить!

Первым полез унтер. Зацепился скаткой, рванулся, оставил на обрезанном конце клочок шинели и ушёл выше. Второй прошёл чище. Третий сунул ногу меж петель, рухнул поперёк щели, и люди сзади сразу подались вперёд, как вода к запруде.

— Назад на шаг! — гаркнул Сорока. — Всем разом не пролезать!

Ползая вдоль сапог, он растаскивал тех, кто сбивался к проходу, бил ладонью по голени, ругался негромко, по-хозяйски. Никакого «ура» тут не было и быть не могло. Только тяжёлое дыхание, обрывки приказов да пули, без устали хлеставшие склон.

Упавшего вытянули за плечи. Сам подняться он не смог: ниже колена нога лежала криво, хотя крови сперва и не было видно. Носильщиков ещё не прислали, и он остался сбоку от прохода, вцепившись обеими руками в землю, чтоб не мешать следующим.

За проволокой первый взвод понемногу собирался в неглубокой складке. Люди ложились там по одному, жались друг к другу, ждали, пока соберётся хотя бы десяток. До окопа оставалось шагов семьдесят, не больше, но эти семьдесят белели инеем и лежали перед неприятелем открытые, как ладонь.

А второй максим всё бил.

Прошка держал рукоять слишком долго. Очередь тянулась, прижимая ход сообщения, и лента уходила через приёмник с такой скоростью, словно внизу у нас стоял не обоз с последними коробками, а казённый погреб без дна. Воды пока хватит, ствол сразу не перегреется; только следующую ленту ещё надо донести по склону, где всякий ящик весит не столько, сколько в нём железа, а столько, сколько людей до него не дошло.

Я дал короткий, замахал рукой, требуя оборвать очередь. Не услышал он ни свистка, ни меня.

Рядом с пулемётом поднялась другая фигура. Савельев, наклонился к Прошке, что-то крикнул прямо в ухо и хлопнул ладонью по коробке. Максим смолк. Потом дал коротко, перенёсся и дал ещё раз.

Понял.

Снизу уже поднимались михеевские. Не цепью и не толпой: две пары носильщиков волокли сложенные носилки, следом полз один из старых, Савкин, немолодой солдат с серой щетиной, которого Михеев держал на замену младшим, ещё дальше тащили коробки к Прошке. Старый бегун сновал между ними, всякий раз пригибаясь на вспышку сверху.

Журавлёва не было.

У первого прохода Савкин задержался всего на миг. Ему хватило и этого: раненый лежит у самой кромки прохода, резчики продолжают работать, трое стрелков тянутся помогать каждый по-своему и только мешают.

— Носилки сюда. Остальным от проволоки прочь. Кто режет, тот режет; кто лезет, назад не глядит.

Голос у него был негромкий, без начальственного лая, но люди послушались. Раненого подняли под плечи и под колени, переложили на носилки, понесли вниз вдоль плетня, не навстречу тем, кто шёл к проходу. Конец проволоки снова поднялся; Савкин прижал его сапогом и держал, покуда носилки не миновали.

— Где Журавлёв? — спросил я у бегуна.

— Ниже остался. До Михеева дополз, на возврате в ногу и задело. Говорит, кость цела.

— А Зотов?

— Ленту повело. Край задубел, подача косая. Разбирают.

Вот и всё. Ленты перебрали, просушили, уложили как следует; за ночь ткань снова набрала сырости, мороз схватил её. Машина была исправна. Расчёт был готов. Не выдержало то малое, которое до первого выстрела и не увидишь. Война любит такие мелочи: сама большая, а убивает и губит через пустяк.

— Теперь ты вместо Журавлёва. К Михееву: второй проход открыть хотя бы на одного. Третьему взводу сидеть, что бы ни увидели. Повтори.

Первый раз бегун переставил слова, второй раз проглотил половину. На третий вышло верно.

— Ступай.

Над высотой глухо бухнула наша батарея.

Первый снаряд перелетел окоп и разорвался у каменного дома. Стена блеснула, с крыши посыпалась черепица. Второй лёг за церковной оградой, третий ушёл дальше, к дороге за деревней. Артиллеристы били по тому, что им показали накануне, и не знали, что мы уже лежим у самой проволоки. Переднего окопа они не трогали; теперь это спасало нас не хуже, чем мешало брать высоту.

Почти сразу загремело и слева, за садами. Там либо поднялась соседняя рота, либо австрйцы встретили её тем же огнём; за деревьями разобрать было нельзя. Справа у дороги, пока молчали.