— Не к канцелярии. Писец мне нужен в строю.

Мы пошли вдоль риги, подальше от людей, пока я объяснял порядок, который хотел собрать.

— Журавлёва держим связным, — начал я. — При нём одного быстрого из старых. Журавлёв пойдёт с письменным приказом и на ближний ход, второй — туда, где нужны ноги, а не почерк.

Михеев ничего не ответил, только загнул палец.

— Четверых крепких назначим на раненых и патроны, чтоб всякий раз не выдёргивать людей из цепи. Савельева приставим к Зотову: железо, ленты, вода, но к замку без него не лезть. Железнодорожника оставим при двуколках и понемногу станем учить расчётному делу. Плотника из второго взвода возьмёшь себе на починку. Ещё троих из старых, способных принять отделение, если выбьет унтера.

Загибать пальцы Михеев перестал раньше, чем я закончил. Теперь он считал про себя и с каждым новым назначением хмурился всё сильнее.

— Выходит двенадцать человек, — сказал он наконец. — Почитай отделение. И все при мне, в стороне.

— Не в стороне. За первой цепью.

Он стал спрашивать, как провести этих людей по бумаге и что отвечать взводным, когда те потребуют своих. Я отвечал, что по бумаге их проводить никак не нужно: как числились по отделениям, так и останутся, нового подразделения нет, а своих взводные получат, когда понадобится, только не все сразу. Михеев остановился.

— Людей у нас и так не густо, ваше благородие. В ином отделении семь штыков осталось, а мы ещё станем вытаскивать. В цепи дыра будет.

— В цепи дыра будет после первого же раненого, — сказал я. — Вот тогда и вытаскивать станет некого.

— Оно так, — упрямо ответил он. — Только начальство глядит не на то, что после будет. Начальство перед делом штыки спросит.

— Пускай спрашивают штыки, — сказал я. — Ты мне другое скажи. Ранят штатного связного. Кого пошлёшь?

— Второго.

— А второго в этот час взводный уже послал за патронами. Кого дальше?

— Стрелка.

— У второго максима выбило номер.

— Из расчёта заменят.

— А расчёт уже взял стрелка из того же отделения. Раненого понесут ещё двое, один из ефрейторов примет чужой десяток, и всё будет сделано. Только всякое дело выест человека из соседнего. К третьей потере мы залатаем три дыры и откроем четвёртую.

— Да что вы меня, ваше благородие, как мальчонку, спрашиваете? — начал сердиться Михеев. — Найдём людей.

— Найдём. Из цепи. И всякий раз будем рвать роту в новом месте, чтоб залатать старое.

Михеев смотрел в землю. Под сапогом у него хрустнула тонкая корка ночного льда, под ней выступила вода.

— Если всех поставить в цепь с первой минуты, — сказал я, — после первой потери заменить будет уже некого. Эти двенадцать не от боя прячутся. Они держат его там, где бой порвётся.

— А верховодить ими кто будет? — пожевав губами, спросил он.

— Ты.

Михеев поднял на меня глаза.

— Я при ротном обозе, при патронах, при списках. Мне ещё двенадцать человек повесьте — я тогда разорвусь надвое.

— Не разорвёшься. На то и старших подберём. Но сходиться будут к тебе, и вводить их станешь ты. Я в бою не увижу всего. Ты увидишь, где выбыло, куда поднести, кого заменить.

Он долго молчал. Ветер листал его книжку, будто тоже искал там это новое, несуществующее отделение и не находил.

— Рабочие, значит, — сказал он наконец. — При роте.

— Рабочие.

— И числятся по своим.

— По своим. А заартачится который из взводных — пошлёшь ко мне.

Он вздохнул так, словно я уже прислал к нему всех взводных разом.

— Добро. Только сначала поглядим, чего они умеют. А то на словах всякий кузнец, покуда молот не дали.

— Завтра и поглядим.

Поглядели мы наутро, и вышло хуже, чем я ожидал.

Местом я выбрал пустырь за ригами, перерезанный двумя канавами и узким проходом между плетнём и навесом. Для ученья место было дурное: тесное, неровное, с кучей навоза посередине. Для боя, стало быть, подходящее. Война вообще охотно случается там, где человеку неудобно.

Своих двенадцать Михеев собрал отдельно: Журавлёва, бегуна, Савельева, четырёх крепких из пополнения, железнодорожника, плотника из второго взвода и троих старых, среди которых был Лагунов. Зотов вывел оба расчёта и поставил рядом, чтобы новые могли поглядывать на старых. Прошка стоял у второго максима на подаче ленты и старался выглядеть старше, оттого хмурился и говорил басом, которого у него не было.

Пулемёты не заряжали. Расчёты должны были только занимать места и заменять условно выбывших. Первый устроился при своём уверенно; во втором люди встали без подсказки, но то и дело косились на Зотова: каждый помнил собственную обязанность и не был уверен в соседской.

Взводы я обозначил небольшими группами: первый поставил за ближней канавой, левый край второго — у крайней риги, а пятерых, изображавших его правый край, — возле плетня. Третий на первом прогоне оставался условным резервом. Двух молодых отвёл в сторону. По моему знаку им предстояло изображать раненых, и это назначение понравилось обоим больше прочих.

— Только падать как следует, — предупредил я. — Одному быть раненым в ногу, другому в бок. Кто встанет без приказа, того сочту убитым окончательно.

— Вот служба человеку, — одобрительно хмыкнул пришедший поглядеть Сорока. — Лежи, да ещё хвалят.

Люди засмеялись. Я дал им досмеяться.

— Начали. Второй взвод под огнём, взводный выбыл. Правый край подать вперёд до дальней канавы. Приказ передать тому, кто принял правый край… Связной при мне ранен. Журавлёв, неси.

Повторив приказ, Журавлёв побежал к условному второму взводу. Старшего унтера Фомина, который после выбытия взводного должен был принять правый край, он в лицо ещё не знал. Сперва обратился к ефрейтору соседнего отделения, выслушал, что Фомин стоит дальше, потом принял за него другого унтера. Пока разобрался, кому следует передать приказ, прошла добрая минута.

Михеев подождал немного, нахмурился и послал следом старого бегуна: проверить, дошёл ли приказ, а если нет — повторить. Оба запасных связных оказались заняты одним и тем же делом.

Тем временем я объявил первого номера второго расчёта раненым. Прошка, стоявший у подачи, занял освободившееся место и крикнул Савельеву принять ленту. Тот держался рядом на воде и коробках, как ему было назначено, но в расчёте ещё не освоился: подошёл не с той стороны, помешал Прошке и только после окрика Зотова встал куда следовало.

Не дожидаясь, пока они разберутся, я объявил выбывшим Фомина у пятерых возле плетня. Лагунов принял правый край сразу, без особого приказа, повторил уже полученную задачу и повёл людей к дальней канаве. Здесь он сработал верно.

Тогда двое молодых по моему знаку повалились на землю. Один схватился за ногу, другой лёг на бок и принял такое страдальческое выражение, словно его уже собирались представить к награде.

— Двое раненых! — крикнул я. — И патроны на правый край!

Михеев отправил к раненым четырёх назначенных носильщиков, по двое на каждого. Те подняли своих неумело, долго устраивали руки и едва не столкнулись в узком проходе, но всё-таки понесли вдоль плетня.

За ящиками никто не двинулся.

Люди у Михеева ещё оставались. Железнодорожник ждал дела при двуколках, плотник считал себя поставленным на починку, двое старых береглись на случай, если выбьет ещё кого-нибудь из младших.

— Патроны на правый край! — повторил я.

Михеев оглядел своих, на мгновение задержался и наконец выдернул двух стрелков из пятерых у плетня. Они подхватили ящики, но на правом краю сразу осталось трое, а Лагунов принялся растягивать их так, чтобы пустое место не бросалось в глаза.

Журавлёв к тому времени добрался до Фомина, старый бегун повторил уже переданный приказ, второй расчёт занял места, раненых унесли, ящики доставили.

Я поднял руку.

— Стой.

Все остановились. Прошка выпрямился от пулемёта, красный до ушей; Журавлёв стоял возле Фомина и смотрел на него так, словно намеревался отныне узнавать даже со спины. Михеев оглядел поредевшую условную цепь, потом своих людей, из которых четверо так и остались возле навеса, и выругался себе под усы.