– Так, давай… Повтори-ка все заново, обстоятельно, – сказал Альберт Петрович, тяжело вздыхая и подмечая краем глаза на столе свежие сметы на покраску оград. – Без твоих «странно» и «не по-здешнему». Что делает, куда смотрит. Если вся ее «странность» сводится к каблукам и визиту к поэту, ты свободен.

Юра неуклюже придвинул стул и опустился, по старой привычке откашлявшись хорошенько.

– Вид, Петрович, самый что ни на есть благородный. Лицо светленькое, не заплаканное. Спокойное такое. Идет не спеша, будто по парку. Одета, как я уже говорил, модненько так, со вкусом. – Юра сделал паузу и твердо продолжил, хотя всплывший румянец выдавал его страх показаться глупцом и выдумщиком: – И каждый раз идет напрямую к Хутко-Зничке. Я в первый раз как заметил, так и проследил издали. Прямо к нему. Стоит, сперва долго смотрит. Потом руку кладет на плиту. Может постоять так, поговорить минут пять. Я к памятнику потом подошел – там ничего, пыль да мох. Ни цветочка, ни свечки. Заброшенная могилка такая…

– И на этом вся твоя история? – с нарочитым спокойствием спросил Альберт Петрович, хотя внутри уже кипело неприятное щекотливое чувство. – Грустит дамочка об утраченной поэзии, вспоминает. Может, филолог она, может, историк какой. Или родственница в конце концов.

– Так-то оно так. – Юра замялся, покрутив в руках фуражку. – Да вчера она была с… угощением.

– С каким угощением?

– Белые пирожные и… бутылка вина. И два бокала в чехольчиках бархатных. – Юра произнес это шепотом. – Подошла к постаменту, налила в оба бокала. Один себе, другой к надгробию поставила. Сидела, попивала, что-то рассказывала, смеялась. Я тут же подошел к барышне. Вежливо так: «Гражданка, у нас распитие запрещено законом, время и место неподходящие». А она на меня взглянула – глазки чистые, ясные – и говорит: «Простите, я не знала. У нас с Владимиром был особый повод, небольшой романтичный праздник. Свидание…»

Тишина в кабинете повисла густая, уж больно напоминающая обеденный кисель. Альберт Петрович откинулся на спинку кресла, и скрип кожаной обивки прозвучал невероятно громко.

– Свидание, значится, – повторил он без интонации. – Романтическое… С покойником. Позапрошлого века.

– А я о чем! – оживился Юра. – Я ей так и сказал! Мол, гражданка, может, вам не сюда, а это самое… к врачу, в Новинки?[3] Она не обиделась даже, улыбнулась мне и говорит: «Вам, вероятно, кажется, что я ненормальная. Но он меня сегодня правда очень ждал». Собрала свои бокалы, бутылку, пирожные – все осталось чистенько, я проверил – и ушла. А я, значит, в этих интернетах вечерком глянул… Да вы, Петрович, вот сами гляньте.

Он достал из кармана смартфон в потрепанном чехле-книжке, потыкал пальцем и протянул смотрителю. На экране мелькали кадры, снятые, судя по ракурсам, из окон соседних домов. Та самая женщина в светлом пальто, с изящной укладкой, под арию The Phantom of the Opera[4] изящно стоит у старого камня, держит бокал. Под видео – уже сотни комментариев. «Вау, вдова вампира?», «Не зовите меня на вечеринку, если она не похожа на…», «Это же кладбище на Козлова? Ищу фотографа для такой съемки», «Кошмар, до чего дожили! Позор!!»

Альберт Петрович почувствовал, как по спине побежал холодок, несмотря на духоту кабинета. Пока что не скандал. Но уже повод для пересудов. Уже пятно на репутации. Уже – пища для зубоскальства его коллег-смотрителей, которые только и ждут, чтобы ткнуть носом в его беду: «Что, Петрович, не только титул потерял, но и порядок в царстве мертвых не можешь сохранить? Развел у себя шуры-муры с призраками!».

– Хорошо, Юра, – сказал он, возвращая телефон. Голос его звучал устало и сухо. – Дежурить усиленно. Как увидишь ее снова – пиши, звони мне. И чтоб никаких новых поводов для видео. И без фотосессий. И уж тем более без романтических свиданий! Особенно таких.

Когда охранник ушел, Альберт Петрович долго сидел, глядя в запыленное окно на ряды памятников. Сумерки опять сгущались, налипая на камни сизым влажным налетом. Покой. Вечный, как ни странно. И в этот покой, точно жестяная стружка в отлаженный механизм, вонзилась эта «мадам». Он мысленно еще раз пробежался по списку почтенных авторов, покоящихся под его надзором. Почему она ходит к совершенно неприметному Хутко-Зничку? Не к Коласу, не к Купале…

Ощущение помехи медленно перерастало в нервное, щемящее напряжение. Титул был потерян. Под угрозой упорядоченная жизнь некрополя. И он этого так просто не оставит!

Ожидание растянулось на три дня, которые Альберт Петрович провел в состоянии томительного, почти болезненного любопытства, смешанного с досадой. Он ловил себя на том, что во время обхода невольно сворачивает к старому сектору и бросает взгляд на тот самый, ничем не примечательный камень с полустертой эпитафией «Владимир Хутко-Зничка. 1843–1872. И сердце мое, точно ветер, уходит в железные дали…». Быстрый поиск в сети выдал, что последняя строка из его единственного сборника «Железные души». Могила была типичной для забытых одиноких усопших: небольшой памятник покосился от времени, порос темным зеленым мхом, в цветочном углублении аккуратно стояла веточка камелии, которую на днях принесла та самая «мадам». Никакой тайны, кроме привычного забвения и равнодушия большинства.

На четвертый день, под вечер, когда солнце, выглянув на минутку из-за туч, окрасило гранитные плиты в мягкий медовый цвет, Юра, запыхавшись, доложил: идет.

Альберт Петрович, отложив в сторону ведомость по замене лампочек, вышел из конторы без пальто, в одном служебном пиджаке. Он двигался неспешно, с видом начальника, совершающего плановый обход, но сердце его стучало глухо и часто, словно он шел не на встречу со странной посетительницей, а на первую в жизни хирургическую операцию.

Картина была точь-в-точь как в описании Юры, но вживую еще более вызывающе нелепой и в то же время завораживающей. Молодая женщина стояла у плиты в не по сезону легком элегантном пальто песочного цвета, с шелковым платком на голове. Она не плакала, не шептала заклинаний, как некоторые здешние. Она просто смотрела на камень с тихим, сосредоточенным вниманием, будто читала невидимый текст. От нее шел яркий шлейф цветочного, но терпкого, дорогого парфюма, абсолютно чуждого здешним запахам сырости, старого железа и ладана. А после она наклонилась ближе и медленно подняла с земли… Конверт? Но откуда он?..

– Добрый вечер, – произнес смотритель, приблизившись, – я смотритель кладбища, Альберт Петрович.

Она вздрогнула и обернулась. Лицо у нее было и впрямь приятное, интеллигентное, с большими светло-серыми глазами, в которых отражалось скорее удивление, нежели испуг.

– А… Здравствуйте, – сказала она голосом мягким, немного сбитым с толку. – Что-то случилось?

– В некотором роде, – кивнул Альберт Петрович, стараясь придать своему тону ровную, деловую интонацию. – Мои сотрудники обратили внимание, что вы… регулярно навещаете эту могилу. И в последний раз ваше посещение носило несколько… нестандартный характер. С некоторыми напитками.

На ее щеках выступил легкий, смущенный румянец. Она опустила глаза на конверт в своих руках.

– Да, это было глупо с моей стороны, – тихо призналась она. – Я понимаю, как это выглядело… Просто… это была наша дата. Полгода с первого письма.

– Первого письма? – Альберт Петрович почувствовал, как почва под ногами, и без того зыбкая, окончательно поплыла. – Вы хотите сказать, что переписываетесь? С Владимиром Хутко-Зничкой?

Она посмотрела на него прямо, и в этом взгляде не было ни безумия, ни вызова. Была лишь твердая, непоколебимая уверенность, от которой становилось как-то не по себе.

– А что же, если и так… Он пишет мне. Оставляет письма здесь, у камня. И бывают к тому же небольшие подарки.

Ветер, холодный и резкий, донес с улиц запах трамвайных путей и городского смога. Альберт Петрович с трудом сдержал вздох.