Целый час Роуз и Бретт сосредоточенно разглядывали восемь завершенных работ. Она подробно описывала каждую, и они вместе анализировали краски, форму и стиль.

Роуз объяснила, что она чувствует, отойдя от реализма, который ее прославил.

– Наверное, это странно, – размышляла она. – В юности я рисовала в настоящем репрезентативном стиле. Слишком романтично выбирала тему. Повзрослев, я видела только жесткие шрамы и недостатки во всем, что рисовала, и стремилась подчеркнуть их в своих работах. Критики часто отмечали, что картины получались почти мужскими. В Королевском колледже искусств меня окружали реалисты «кухонной мойки». И на меня сильно повлияло творчество Ауэрбаха[2], Коссофа[3] и Грэма Сазерленда[4]. Но с тех пор как я вернулась к живописи, все это куда-то ушло. Я хочу, чтобы люди видели красоту.

Глаза Роуз затуманились.

– Увидят, Роуз. Поверьте мне.

Она повернулась к Бретту и улыбнулась.

– Я, наверное, нагоняю на тебя тоску. Прости. Вот что – пойдем-ка на кухню пить кофе?

Бретт помог Роуз поставить готовые картины к стене.

– Почему вы перестали рисовать, Роуз?

Они сидели за кухонным столом и потягивали кофе.

Роуз помрачнела.

– Это долгая история, Бретт. Скажу просто: я будто истощилась, мне нечего было изобразить на холсте. Успех пришел ко мне слишком рано. Для художника это необычно. – Она вздохнула. – Просто проснулась однажды утром и поняла, что больше не хочу этим заниматься.

– А желание вернуться пришло только почти через двадцать лет?

– Да. Но не могу передать тебе, насколько больше удовольствия от живописи я получаю сейчас. Раньше я работала как машина, штампуя картины, поспевая к дедлайнам галерей и коллекционеров. Теперь же от меня никто ничего не ждет – есть только мое желание рисовать.

– Вряд ли у вас были сложности с организацией выставки в галерее, – улыбаясь, сказал Бретт.

– На самом деле, случилось потрясающее совпадение. В прошлом году я снова начала рисовать и только закончила первую картину, как мне позвонил старый знакомый, учившийся со мной в художественной школе. В следующем году он открывает галерею в Лондоне. Я поделилась с ним, что опять рисую, и он тут же предложил мне сделать выставку. Сначала я отказалась, потом, когда закончила вторую картину, подумала: а почему бы и нет? – Роуз опустила голову. – А тут еще стало туго с деньгами, Бретт, дорогой. Этот дом требует тысячных затрат, а мой кошелек пуст. Мне нужно заработать денег, а что я умею? Только рисовать.

– Я даже не сомневаюсь, интерес будет огромным.

– Благодарю за доверие, Бретт, только помни, у публики память короткая. Впрочем, довольно обо мне. Ты давно интересуешься искусством?

– Да. Это… это было мое хобби. – Бретт помолчал. – Я действительно считаю, что вы слишком молоды, чтобы уходить от дел.

Роуз рассмеялась.

Бретт думал, как бы попроще объяснить, почему он хочет забыть о своих амбициях, о портрете матери, о том, что не может провести кистью по холсту, потому что все безнадежно.

– Дело в том, Роуз, что отцу не нравится мое желание стать художником. Он уже распланировал мое будущее: Кембридж, потом работа в его компании, где я должен научиться вести дела, которые он мне передаст, когда уйдет в отставку. Мама знала, что я хочу поступить в художественную школу, и собиралась переговорить об этом с отцом, когда придет время. Но теперь…

Бретт пожал плечами, и его голова так печально поникла, что Роуз потянулась через стол и взяла его за руку.

– Бретт, каковы бы ни были препятствия – и поверь, ни одному выдающемуся художнику не избежать их в начале карьеры, – нужно продолжать рисовать. Может, это тебя успокоит. Как меня.

– Да, но какой в этом толк. Отец, он…

– С ним непросто. Я, как никто другой, знаю, каким он бывает. – Роуз помолчала и уставилась в чашку. – Однако не бросай свою мечту, Бретт. – Она хлопнула руками по бедрам. – Так. Не пора ли нам спать? Завтра придешь ко мне в студию, я откопаю для тебя мольберт, краски и бумагу. Почему бы тебе не провести время на пустошах? Там такие великолепные виды. Я хочу понять, не появится ли у меня в будущем конкурент!

Роуз встала.

– Спокойной ночи, дорогой Бретт. Крепких снов.

Бретт долго сидел один в кухне, потом медленно поднялся наверх. Ему было нужно о многом спросить Роуз. Почему отец никогда не рассказывал о своей сестре? Но, вспомнив, как погрустнел ее взгляд, стоило ей заговорить о брате, он передумал спрашивать.

Бретт выключил свет.

Роуз права. Нужно продолжать рисовать. Хотя она и не рассказала ему, что тоже столкнулась с подобной проблемой в юности, он инстинктивно это чувствовал. Бретт вдруг задумался: может, то, что отец упорно игнорировал его художественные наклонности, как-то связано с Роуз?

Здесь крылась какая-то тайна, которую ему хотелось разгадать, а пока нужно рисовать.

И он точно знал, с кого начнет.

– Бретт, дорогой, сегодня тебе придется развлекаться самому. Я еду в Йорк, чтобы купить обалденный наряд на вечеринку. И сделать прическу. И вообще, мне надоело сидеть на овечьем навозе, пока ты рисуешь замшелый пейзаж.

Бретт облегченно вздохнул. Пока он пытался рисовать, Миранда тащилась за ним и отвлекала до раздражения. Если не считать досады на Миранду, последние десять дней он чувствовал себя гораздо счастливее, чем все время после смерти матери. Он нарисовал четыре картины. Любимое занятие вкупе со свежим северным воздухом заживляли рану на сердце.

Миранда встала из-за стола.

– Вернусь к чаю. Пока.

Когда Миранда ушла, Бретт тайком оглянулся и посмотрел на Лию, вытиравшую посуду вместе с матерью.

Пока Миранда ходила за ним, как телохранитель, у него почти не было возможности поговорить с Лией. Он понимал, другого случая может и не быть.

– Я тут подумал, может, сегодня неплохо бы съездить в Хауорт в дом пастора. Беда в том, что я не знаю, как туда добраться.

– Это просто. На станции в деревне сядете на поезд. До Хауорта ехать всего минут десять, дорога красивая. Если поторопитесь, успеете на десятичасовой поезд, – сообщила миссис Томпсон.

– Здорово. А нельзя ли попросить Лию в качестве гида? Она, похоже, большой специалист по сестрам Бронте, а мне бы не хотелось ничего упустить.

Миссис Томпсон нахмурилась.

– Ну не знаю, мистер Бретт. Нам нужно перестелить постели наверху и…

– Мама, пожалуйста, ты ведь знаешь, как я люблю Хауорт, – заговорила Лия, умоляюще смотря на мать.

Миссис Томпсон подумала о том, как усердно работала дочь последние пару недель. Девочка была трудолюбивой и заслуживала награды.

– Хорошо, дочка. Но к четырем возвращайся, чтобы приготовить отцу чай. У тебя найдутся деньги на билет?

– Не беспокойтесь, миссис Томпсон. Плачу я, ведь это я попросил Лию поехать со мной.

– Есть, мама. Спасибо.

У Лии заблестели глаза.

– Тогда поторопитесь, если хотите попасть на десятичасовой поезд.

Через несколько минут они уже спешили вниз по холму к деревне. Теперь, оставшись с Лией наедине, Бретт окончательно потерял дар речи.

Едва они успели купить билеты в необычной билетной кассе, подъехал поезд. Бретт открыл дверь вагона: тот был полон немецких туристов, но они все же сумели отыскать пару свободных мест.

Он не сводил глаз с прекрасной девушки, сидевшей рядом с ним. Лия смотрела в окно, и он восхищался ее безупречным профилем. Остаток путешествия прошел в полном молчании, и Бретт вдруг понял, что Лия стесняется так же, как и он.

Добравшись до Хауорта, они последовали за толпами туристов и вышли на дорогу, ведущую к центру деревни.

– Сюда, – показала Лия, и Бретт пошел за изящной спутницей, поднимающейся по крутой мощеной Хай-стрит.

По многочисленным сувенирным магазинам сновали туристы.