Ночь встретила меня, точно старая знакомая. Накинула на плечи покрывало, что бодрит такой свежестью, от которой порой хочется встряхнуться, точно мокрой псине. Приветила, ударив по плечу веткой, когда нырнула в кусты, скрывшись в них от припозднившегося преподавателя (и чего ему не спится, спрашивается? мне-то понятно, дела, а ему?), а после мгла поманила меня, точно хозяйка за стол, запахами. Правда, не сдобы, а пробудившейся жизни: когда акация уже отцвела, но сирень еще держится, и воздух кажется густым, точно сливница, только без градуса. Но хмелит голову куда сильнее, так что до рассвета и не выветрится из головы.

Но до него еще далеко. А пока… Луна висела низко, желтая, как блин, подгоревший с одного бока, и ее свет заливал крыши молоком, в котором тонули звезды.

Они отражались в сотнях зеркал, что оставил после себя недавний дождь. Он зашуршал по крышам, когда мы с Славикой укладывались спать, и закончился совсем недавно. Так что земля под ногами была мягкой, влажной, а каждый листок, каждая травинка блестели, точно облитые воском. Где-то в парке ухал филин, и его угуканье звучало так настойчиво, будто пернатый (хоть он дятлом и не был) пытался до меня достучаться, раз за разом как бы спрашивая: «Ну и куда ты прешься в полночь, адептка? Ты совсем уже ку-ку⁈ Хорошо подумала, дурында?» Хотелось на это ответить: «Да я даже и не пробовала!» Но и не идти просто не могла. Посему просто показала неприличный знак из двух пальцев в направлении занудной птицы. Та угукать продолжила, но на сменила тональность на возмущенную, словно была благородной девицей… кхм, птицей, которой мышь показали, а сожрать не дали.

В общем, этот филин меня еще в первую вылазку достал. И сейчас лишь укрепил свое реноме птицы, которая нарывается на жаркую встречу со сковородкой. Причем даже неважно, ударной та будет по болтливому клюву или паленой, с запахом подгорающего масла, перьев, чесночка…

Птица внезапно замолчала, а я вдруг поняла, что последние мысли произнесла вслух. Так что дальнейший путь прошел в полнейшей тишине.

Лазарет выглянул из-за поворота, как разбойник из кустов, — резко и сразу во все свои три этажа. В холле главного входа на этот раз охранник был бдительным и не сонным. Зато кому-то стало днем жарко, не иначе, и открыли окно. Кажется, в прошлый раз в той комнатке хранились перевязочные корзины с чистыми бинтами.

Подошла поближе к распахнутым створкам и поняла: нет, жарко не было, а вот зловонно — еще как. Не иначе кто-то разбил склянку с жутко пахучим зельем, и теперь помещение проветривалось.

Проверив, что охранный контур размокнут, скользнула на подоконник и очутилась уже в знакомых стенах, приземлившись на пол бесшумно, точно кошка.

Кернира нашла быстро. В палате он был один: лежал на кровати, умудряясь занять ее всю и еще немного околокроватного пространства. Руки, раскинутые в стороны, чуть свисали с матраца, одна пятка тоже возжелала свободы и, высунувшись из-под одеяла, смотрела своей неприкрытостью в сторону побега в окно.

И ладно бы лишь эта часть тела оказалась у Беглого обнаженной. Нет же!

Верхний край одеяла, как назло, съехал так низко, что из-под него виднелась тесемка мужских подштанников.

А вот широкая сильная, с четкими рельефом мышц грудь была ничем не прикрыта. Парочка амулетов, лежавших на Кернире, — не в счет! В свете ночника, тусклом и трепетном, торс казался будто выточенным из мрамора — теплого, розоватого, с тенями, которые стелились в ложбинки между ключиц, кубиков пресса и делали их еще рельефнее.

И вот странная штука: я же не раз видела мужские тела и снаружи (когда грабишь до нитки — такое случается), и порой изнутри (из мертвяков требуха постоянно, например, выпадала), но отчего-то глазеть на те особой охоты не было. Что ж со мной сейчас-то случилось?

Пялилась, как наивная фиалка, туда, где мерно вздымались и опадали восстанавливающие амулеты, что тускло поблескивали в полумраке. Один на сердце, второй чуть ниже, третий на солнечном сплетении. Они мерно пульсировали, вливая в Беглого магию, восстанавливая пустой резерв.

Я видела, как от зачарованных камней в оплетках под бронзовой то ли от загара, то ли от природы смуглой, гладкой кожей расходятся тонкие, точно сеть, венки токи силы. Порой они сплетались меж собой или ныряли под застарелые нити шрамов… Последних, к слову, оказалось немало. И судя по тому, что лекари не смогли свести эти отметины до конца, когда-то ранения были очень серьезными.

Там, где токи силы встречались с рунами, золотистое свечение бледнело, зато татуировки из черных становились искристо-синими…

Я не знала всех изображений. Но кое-что удалось узнать: «Ур-эхо» — усиливало скорость реакции, но и жрало резерв. «Сарат-тун» в разы увеличивало ударную силу заклинания, но требовало невероятного контроля от носителя. «Нурта» могла защитить от упрямого атакующего удара, но потом обязательно был откат…

В общем, ничего не давалось даром в мире магии. В том числе и нанесение на тело самих рун. Если потенциал дара при этом оказывался недостаточным, то тот, на кого их накладывали, мог просто выгореть или вовсе умереть.

Но Кернир вот выжил. И силу не потерял. Хотя с учетом, сколько он ее в меня вбухал сегодня… Сумел ведь выжечь смертельное проклятье.

Кто же ты такой, Кернир? То, что аристократ, причем самый что ни на есть настоящий. Это я как благородная подставная (и готовая подставить ротозеев тоже) дама с большим опытом говорю. Но что-то было еще… понять бы, что именно.

Взгляд меж тем скользнул по раскинутым рукам с длинными пальцами, которые сегодня держали мое проклятое тело, а казалось, что вместе с ним — и душу, не давая той уйти за грань. После вернулась к широким и надежным, способным выдержать любую тяжесть, даже если это мой характер, — плечам.

Невольно глянула на шею — сильную, с туго натянутыми сухожилиями, на которой, если присмотреться, билась жилка — ровно, спокойно, уверенно.

И мне невыносимо, до дрожи в пальцах, захотелось до нее дотронуться.

Не для того, чтобы проверить, жив ли. И так без некроманта понятно, что на погост Керниру еще рановато. А просто коснуться. Ощутить под пальцами тепло чужой кожи. И может быть, вернуть чуток магии хозяину.

Да, только это! Мне чужого добра не надо, если от него проку ноль и оно из моих карманов уже валится, ибо места нет.

Я протянула руку. Пальцы отчего-то дрогнули и коснулись загорелого его плеча. Скользнула ниже, к груди и потянулась к одолженной магии, направляя ее извне, обратно к хозяину.

Та потекла тонкой струйкой, растворяясь в мужском теле.

Беглый не очнулся. Даже не шелохнулся. Но мне казалось, так будет правильно.

Лицо осталось все таким же безмятежным, когда моя рука сама собой (честно, я тут ни при чем!) соскользнула. Вот бывает, взгляд соскользнет, или нога покатится по льду. А это рука по груди. Да и грех было ей оставаться на месте. Когда еще такую красоту пощупаю. Причем живую, а не в музее, где выставлены статуи древних богов, а ты туда заглянула, чтоб умыкнуть одну тиару царицы эпохи первородных.

Одним словом, незачем судьбе подкидывать девице такие соблазнительные брюнетистые испытания! Я могу такие и не пройти! И мимо них — тем более!

Провела пальцами по его животу, чувствуя под бронзовой кожей тугие жгуты мышц. Кернир был красивым. Не по-мальчишески, не придворно-кукольному, а по-настоящему, мужски — с грубой силой, которая хороша именно своей неидеальностью.

— Ты дурак, — произнесла вслух, чтобы разогнать тишину, которая стала слишком… тихой. В такой и рождаются самые отчаянные безумства. — И на кой мне такой вообще нужен?

Звуки собственного голоса приободрили, вернули в реальность, придали сил и…

— Ты выбралась тайком ночью из общежития и прокралась сюда, чтобы только сказать, как я тебе безразличен? — Кернир выдохнул это хрипло, как порой бывает у людей, только что проснувшихся.

Но в то, что он только-только пробудился, верилось с трудом. Интересно, сколько он вот так маскировался? И ведь ни дыханием, ни пульсом себя не выдал! Ну не сволочь ли! Нет, чтоб намекнуть как-то бедной искушающейся девушке… Всхрапнуть, что ли…