Когда мы приехали в Враньску Баню, нам офицер отвел комнату в гостинице, там поместились и Х-ны, мы всегда ходили в горы за фиалками и черепахами, я поймал с Мишей черепаху, и Миша выдумал запречь черепах, потом папа дал нам визу в N, в котором есть русская школа, в которой я учусь до сих пор».
3. Герой. Тип менее распространенный, встречающийся чаще в старших классах, где уже с него надо снять чувствующиеся, хотя сознательно и не поставленные здесь, в его обозначении, кавычки. Там дети знают все ужасы войны и жертвенно и идейно все же идут на них. Их захватывает, воодушевляет пафос нравственной красоты, жертвы и подвига. У младших жажда приключений, необыкновенных событий, «куперовских» картин.
Вот одно из таких героических сочинений:
«Когда я лег спать, вдруг открылась дверь и вошел казак: „Ваше благородие, большевики сейчас займут Майкоп“. Подводы готовы, мы сели на подводы и уехали. К нам присоединилось войско „Волков“ и терская дивизия, мы шли в бою каждую минуту. Дорога была гадкая. Меня Сидор брал на коня, и я ехал на коне. Он вез меня по траве, потому что по дороге было невозможно. Мы приехали в деревню, вдруг откуда ни возьмись, большевики пустили снаряд прямо в дом, стол перевернулся, а самовар сам отворился и вода полилась. „Волки“ не испугались и пустились в драку. Снаряды летали, пули свистали. Один снаряд попал в большевистскую пушку, пушка разлетелась на части. А мы уехали. После этой свалки мы приехали на пароход „Дон“, после на Херсон и на Австрию, там я познакомился с Мишей и там был турок с длинной трубкой. Сербия. Я познакомился с солдатом, он мне подарил большой пароход на веревке. Я был голоден, он дал мне хлеба и колбасы»[51].
Поездка мальчика, которую он здесь описывает, по-видимому, отнюдь не была внешне удобной и покойной («дорога была гадкая», «по дороге было невозможно», «приехали в деревню, вдруг… большевики», «снаряд», «в бою каждую минуту», «я был голоден» и т. д.), и, однако, ни одной строки с жалобой, ни одной минорной нотки. Даже обратно, мальчику как раз все это и нравится. Риск, опасность, необычайность, значительность событий увлекает его, дает ему удовлетворение. Но эти элементы, осложненные у старших нравственным началом патриотизма, суть извечные элементы героизма, что и дает основание называть мальчика героем.
Само приводимое сочинение замечательно совершенно исключительной, наполняющей его действенностью и необыкновенным, взятым с самого начала и выдержанным до конца темпом. Можно сказать, что язык мальчика находится в совершенно исключительном соответствии с содержанием рассказа, он столь же героичен, как и сам рассказ. По-видимому, автор его, как видно уже из сочинения, — мальчик яркий. В школе, где он учится, не были зачеркнуты инициалы учащихся, ими проставленные. И вот, читая одно сочинение его класса, я в конце его, после описания скитания и переезда в N, нашел фразу «тут я познакомился с X. У». «Наверное, — подумалось мне, — он чем-нибудь поразил внимание товарища, если заслужил специальной отметки, уж не одноклассник ли?» И действительно, дойдя до совпадающих инициалов, я вполне понял его товарища. Можно себе представить его как руководителя и «зачинщика» детских игр.
4. Ребенок с притупленной чувствительностью. Приходится с большой осторожность так его называть, и особенно автора данного сочинения. Старшие сами говорят: «я отупел», «мне было все безразлично», «виденное на меня уже не действовало» и т. д. Прежде, однако, упомяну о сочинении одной девочки из богатой и культурной семьи. Описывая страшные расстрелы, происходившие около дачи ее родителей, она говорит, что в конце концов к этому привыкла, и затем следует длинный и возмущенный рассказ о голоде, явно произведшем на нее большее впечатление, чем кровь.
Сочинение, о котором мы говорили выше (в выдержках) таково:
«Я не помню, в котором году я выехал из Севастополя, но помню, что я ехал на пароходе под названием „Полония“. Мне жилось там плохо, потому что недоставало воды, плохо кормили. Потом нас пересадили на другой пароход Трувор, там жилось хорошо, потому что я познакомился с капитанской столовой. Потом нас высадили в Анхиало и мой папа заболел тифом, его отвезли в Бургас. Потом нас привезли в монастырь, там жилось хорошо — нам выдали белье, посуду, шоколад в плитках».
Здесь, в противоположность постоянным нежным откликам детей на несчастья своих родителей, мы имеем совершенно одинаковые отметки о голоде и о болезни отца, что и свидетельствует о моральной притупленности.
5. Ребенок, на психике которого виденное глубоко отразилось, затронув его как-то внутренне и не скользнув по поверхности.
1-й вариант[52].
«Что было в России во время революции (февральской), я ничего не помню, я помню только, что я был очень болен. Мы собирались ехать на дачу в город N. Мы ехали туда две недели. В дороге я поправился, и когда мы приехали, я был совсем здоров. Меня все новое очень интересовало… я увидел очень много красивых цветов, которых я никогда еще не видал, и вообще я никогда не был в такой обстановке. Самое на меня сильное впечатление произвела развалившаяся баня (в саду), около нее росли большие кусты терновника… в… середине сада был пруд, на нем росли водяные лилии, а вечером там всегда квакали лягушки… Сосны и ели… земляника… грибы… играл с детьми нашего соседа, папа нам поставил палатку, играли, что это наша крепость, а деревья наши враги… приносили наши детские скамейки и детский столик. Мама нам давала блюдечки, и мы ели варенье. Вечером мы на поляне играли в горелки. Так я провел лето».
Затем мальчик на зиму переехал в город.
«Уже была полная большевистская власть. На улицах все деревья были срублены и многие дома были разрушены. По улицам ходили солдаты без погон и с ружьями. Часто я видел в окно, как эти солдаты вели куда-то мужчин, женщин и детей. Все это было в N, я помню очень смутно; помню, как на моих глазах два каких-то жида комиссара и солдаты зарезали женщину и двоих детей и как у одного из жидов были окровавлены все руки кровью невинных младенцев. На меня этот случай произвел очень сильное и потрясающее впечатление, я в этот же день очень сильно заболел, и мне в бреду все время мерещился страшный жид комиссар с окровавленными руками и двое детей.
Потом при наступлении большевиков мы бежали, и сколько страшных картин, которые не мог никто бы описать, пришлось мне увидеть, — все было в крови, и ручьи крови текли по всему пути железной дороги и ярко выделялись на белом снегу. Всюду по пути большевики резали убегающих. Поезд мчался с быстротой молнии, а задние вагоны горели. Всюду был страшный дым и грохот. Мне от всего этого стало дурно».
На этом сочинение кончается.
Сочинение это замечательно в нескольких отношениях. Описывая виденное им уже давно, ребенок совершенно перевоплощается и пишет так, что забываешь, что это только уже воспоминания. Это как раз и доказывает, что впечатление глубоко проникло в глубь его психики. Затем оно удивительно той перестановкой, которая происходит в его середине: первая страница — это идиллический, тихий и мирный рассказ. Затем сразу, резко, идиллия обрывается и другая страница, написанная другим слогом, другим темпом, полна кровавых описаний, заканчивающихся каким-то «совершенно недетским аккордом», изображением чего-то стоящего и слышимого ребенком за виденными событиями. И первая и вторая часть при этом, бесспорно, художественны. Наконец, нельзя понять, была ли болезнь ребенка причиной или следствием. Имеем ли мы бред (кровью) вследствие болезни или болезнь и бред вследствие крови.
2-й вариант.
Ребенок с незажившей душевной раной в результате пережитого им личного горя. Это горе все его наполняет, и только о нем девочка в сущности и пишет.
«Я была совсем малюсенькая, но помню отлично, как нас большевики мучили. Нам давали всякую гадость, как например: черный хлеб с соломой, гнилую картошку, конину протухшую, потом глумились над нами, дадут мне кулек (из-под?) конфет, а маме только одну. Мама не боялась, что ее могут расстрелять и всегда ругала большевиков и выгоняла их из нашего дома, а я начинала ужасно плакать, сама не знаю почему. Мой папа убежал в Екатеринодар, мы тогда поехали за ним, а потом уже поехали в Новороссийск вместе с милым папочкой и он нас отправил в Турцию.
