— Месье Вадим, — сообщил он. — Я поклонник вашего стиля. Это потрясающе. И, кроме того, я вижу, что вы настоящий джентльмен. Честный, смелый и благородный. Мне очень стыдно, что я поначалу был против вас и вашего коллеги… больше я не буду работать с господином редактором той газеты. Это нехорошо! Мне приходилось делать много нехороших поступков, но этот — один самых нехороших. И, мне кажется, у вас сложная судьба. Я вижу в ваших глазах какую-то удивительную тайну! Поэтому хочу сказать — если от меня что-то будет нужно, я вам всегда помогу. Меня легко найти в этом зале, я здесь почти каждый день.

— Спасибо! — поблагодарил я его. — Я буду иногда или даже часто заходить.

Мы пожали руки, и я вышел на улицу.

Уже совершенно темно. Фонари отбрасывали желтые круги на мокрую мостовую. Руки приятно гудели. Плечо, которое Жак отбил в цирке, уже не болело.

Я пошел домой. Какие странные повороты судьбы. Похоже, я нашел в лице Жака неожиданного союзника. Кто бы мог подумать! Хотя пока не знаю, чем он сможет мне помочь.

Но главное для меня случится завтра. Комиссия Хирургического общества должна вынести свое решение.

Эрнест Лустало и петербургский бокс

Эрнест Лустало (Ernest Loustalot, 1859–1931) — реальная историческая фигура, человек, которого по праву называют одним из основоположников российской школы бокса и французской борьбы.

Француз по происхождению, Лустало был выдающимся атлетом своего времени: блестящим фехтовальщиком, непревзойденным мастером савата и первоклассным пловцом. В конце 1890-х годов по личному приглашению известного мецената графа Георгия Ивановича Рибопьера он переехал в Санкт-Петербург, чтобы занять должность старшего преподавателя в Императорском Санкт-Петербургском атлетическом обществе.

До появления Лустало кулачные бои в России носили скорее стихийный, народный характер. Эрнест Лустало привнес в столицу строгую систему: он первым начал обучать петербургских атлетов английскому боксу по современным правилам маркиза Куинсберри — в перчатках, на ринге, с ограничением времени раундов и запретом на захваты.

В стенах Атлетического общества (в 1904 году одно из его помещений находилось на Стремянной улице) Лустало создал уникальную атмосферу. Несмотря на то что он был галантным французом с изысканными манерами, на ковре и ринге он был строгим и жестким учителем. Он обладал феноменальной реакцией и грацией, благодаря чему, даже будучи в зрелом возрасте, легко спарринговал с молодыми тяжеловесами.

Именно Лустало организовал в Петербурге первые публичные чемпионаты по боксу и воспитал целую плеяду выдающихся русских бойцов. Он лично ставил ударную технику, обучал уклонам, защите и правильной работе ног, что для того времени было в новинку.

Интересна и дальнейшая судьба этого человека. В отличие от многих иностранцев и аристократов, Эрнест Лустало не покинул Россию после революции 1917 года. Он принял новую власть и остался в Петербурге, став у истоков советского спорта. Лустало преподавал бокс, фехтование и плавание в Институте физической культуры имени Лесгафта в Ленинграде, передавая свой опыт уже советским студентам.

Умер великий тренер в 1931 году в Ленинграде, навсегда вписав свое французское имя в историю отечественного спорта.

Зал выглядел точно так же, как в прошлый раз. Те же портреты Пирогова и Боткина, то же зеленое сукно, те же пять кресел за длинным столом. Три стула напротив, на расстоянии, рассчитанном, видимо, для максимального дискомфорта гостей. Ничего не изменилось, кроме одного: в этот раз нас пригласили не для спора, а для заслушивания вердикта. Практически судебного.

Беликов сел первым, расправил полы сюртука и положил руки на колени. Со стороны можно было подумать, что он на воскресной литургии. Веденский устроился рядом, посередине, бледный, с поджатыми губами. Я скромно занял крайний слева стул.

Члены комиссии входили по одному. Первым появился Тихвинский. Он кивнул нам и сел на свое место с краю, как в прошлый раз. За ним Орлов, привычно крутя в пальцах карандаш. На нас он не посмотрел. Щеглов протиснулся бочком к своему креслу, тяжело опустился и сразу откинулся на спинку. Фон Зандер прошагал к столу, как на плац, и сел, выпрямив спину. Последним, как капитан корабля, явился Савельев в вицмундире с орденами и с кожаной папкой в руках. Секретарь комиссии, молодой человек с жидкими усиками, уже сидел за отдельным столиком и раскладывал чистые бумаги.

Савельев положил папку на сукно, раскрыл ее и достал лист с напечатанным текстом. Оглядел зал (то есть нас троих). Смиренно ожидающих своей участи (обманываю, не смиренно).

— Прошу внимания, господа.

Пауза. Савельев надел очки и взял лист обеими руками.

— Резолюция специальной комиссии Санкт-Петербургского Хирургического общества.

Веденский рядом со мной перестал дышать. Замер так, что я мог бы посчитать ему пульс по бьющейся жилке на виске, не прикасаясь к запястью.

— Заслушав доклад врачей Тверской городской лечебницы, изучив представленные протоколы клинических наблюдений и результаты анатомических исследований, проведенных членом комиссии прозектором Тихвинским, — Савельев читал спокойно, без выражения, как обычную казенную бумагу.

— Комиссия постановляет: метод искусственного поддержания дыхания посредством запрокидывания головы, выведения нижней челюсти и прямой инсуффляции воздуха через изогнутую ротовую трубку, признать физиологически обоснованным.

Я не пошевелился. Это что такое я услышал? Признать физиологически обоснованным. Победа?

Савельев взял другой лист.

— Рекомендовать означенный метод к применению в госпитальной и земской практике в качестве ultima ratio, то есть крайнего средства при полной остановке дыхания, когда обычные методы рефлекторного воздействия не дают результата. Протокол заседания подлежит публикации в ближайшем номере журнала «Русский врач».

Щеглов шевельнулся на стуле. Фон Зандер сидел, как чугунный столб.

— Решение принято большинством голосов, — закончил Савельев. Снял очки, сложил их и убрал обратно в карман. Посмотрел на нас.

— Это все, господа. Документ с печатями общества вы сможете забрать в канцелярии.

Тишина. Секретарь скрипел пером.

Савельев помолчал еще секунду, потом позволил себе что-то вроде улыбки. Слегка одобрительной. Так экзаменатор смотрит на студента, который все-таки сдал трудный билет. То ли так положено, то ли действительно искренне.

— Поздравляю вас, коллеги. Ваша трубка официально признана медициной.

Беликов встал и наклонил голову.

— Благодарю вас, Семен Аркадьевич. Это высокая честь для нашей лечебницы и для всех нас.

— Не спешите благодарить, — Савельев положил лист обратно в папку. — Потрудитесь теперь написать подробное руководство по ее применению. Инструкцию для земских фельдшеров. С картинками, если угодно. Чтобы каждый уездный врач понимал, с какой силой вдувать и как далеко запрокидывать голову. Вы же сами утверждаете, что метод прост, так извольте описать его так, чтобы и деревенский фельдшер не порвал пациенту легкие и не засунул трубку пострадавшему до желудка. Иначе нам всем будут задавать неудобные вопросы.

— Мы напишем руководство в кратчайшие сроки, — заверил Беликов.

— Лучше не быстрее, а правильнее и проще, — поправил Савельев. — Скверное руководство хуже никакого. Спешка не должна погубить хорошее начинание.

Фон Зандер откашлялся. Негромко, но внушительно и символично. Молчал бы ты, но нет.

— Семен Аркадьевич.

Савельев повернулся к нему.

— Я прошу секретаря занести в журнал, — голос фон Зандера звучал сухо, каждое слово отделено от следующего, как будто он диктовал телеграмму. На нас он не смотрел, только на председателя. — Мое особое мнение приложено к протоколу. Я по-прежнему считаю метод доктора Веденского потенциально травматичным вмешательством. И я снимаю с себя всякую ответственность за последствия его применения в земской и иной практике.