Храбро взглянув ему в глаза, Маргося спросила:

— Ужинать будешь?

Она впервые сказала ему «ты». И она похорошела. Это он заметил сразу. Остригла косы, перестала при разговоре опускать голову. Смотрела открыто, с какой-то приглушенной гордостью, даже с вызовом, хотя краснела по-прежнему часто и сильно.

— Еще спрашиваешь. Конечно — буду!

Он ответил с нарочитой ворчливостью, как бы включаясь в предложенную Маргосей игру. Сейчас у них будет все по-семейному, как и должно было быть. Они сядут за стол, мирно поужинают и лягут спать. Вместе. Как муж и жена.

Ночью ему казалось, будто где-то рядом, за стеной скулит жалобно кутенок. Сквозь дрему он слышал, как Маргося вставала, потом возвращалась на тахту, нерешительно пододвигалась.

Смешна и трогательна была ее неумелая любовь. Обнимая, она негромко вскрикивала: «Митя! Митенька!» Так его никто раньше не называл. Митяша, Димка, Дмитрий — да, но Митя? И по тому, как легко, как свободно произносила она это новое для него имя, он понял, что все три года словно был рядом с ней, она привыкла мысленно с ним разговаривать. О чем?

Это была уже не игра. Не вовремя, всерьез и накрепко завязывалось нечто такое, отчего, как от недоброго предчувствия, начинало саднить в груди.

В распахнутое оконце толчками накатывал шум листьев. Черемуха с обломанными ветками росла далековато, в палисаднике у ворот. Или это шумела не листва, а кровь стучала в висках? Под утро громыхнуло над крышей. «Хорошо бы сейчас грозу!» — подумал он и рухнул в сон.

Он проснулся при полном свете. Маргоси рядом не было. Встревоженный, он встал и почему-то на цыпочках подкрался к дверям в соседнюю комнату. За плюшевыми портьерами на чисто вымытом полу лежала кукла-растрепаша в желтом платьице.

Мгновенно он догадался, отчего знаком ему этот запах, который с самого начала его беспокоил. Так пахло в родительской избе — не всегда, а с тех пор, как с рудников взяли в примы силикозного мужика для старшей сестры Анастасии и у них пошли дети.

Но тут, во флигеле, нежданно-негаданно стояла посреди голой комнаты деревянная кроватка, и Маргося, босиком, в ночной коротенькой сорочке, наклонилась над ней. Он подошел, увидел спящего ребенка и спросил:

— Что это?

Он хорошо помнит, что, растерявшись до предела, спросил именно так: «Что это?»

Маргося ответила ровным голосом:

— Это Наташенька. Тише, пожалуйста. Она должна еще спать.

Ребенок встрепенулся. Глянул на миг круглыми, с росными слезками голубыми глазами, и он, обмирая, узнал их — это были его глаза.

Что делать? Что сказать? Как себя повести?

Плюнуть на СКБ и остаться с Маргосей? Или накануне защиты кандидатской взять ее с ребенком в Москву, к себе в общежитие? А может, снять угол где-нибудь на Страстном бульваре, по соседству... Короче, поставить крест на всем и только потому, что когда-то, по дурости, заглянул после танцев в одну насквозь промерзшую хату?

Теперь, спустя двадцать три года, он знает, что надо делать и что сказать. И он скажет! Ждать недолго. Вон и Сызрань проехали.

Но тогда...

Тогда он лихорадочно соображал, сколько у него осталось в кармане денег от командировочных и как половчее предложить их, чтобы не обидеть. Но ничего не придумал и денег не дал.

Прощаясь, Маргося несмело подставила рот для поцелуя. Бесхитростное лицо выдавало ее заботы, — она не знала, ладно ли провожает отца своей Наташеньки.

А он, кляня себя за то, что поддался искушению и снова залетел в этот проклятый флигель, стремясь выбраться отсюда поскорее и оборвать сразу все, что к нему цеплялось, холодно поцеловал в лоб, не в губы. В ее глазах что-то дрогнуло, но она сказала, желая, видимо, его успокоить:

— Ты не думай... Я счастливая.

Нет, он теперь думал о ней. Вспоминал, не часто, но постоянно. Сначала вспоминал со страхом.

Не оперившись еще, не окрепнув, он боялся, что история с ребенком выплывет и испортит ему всю обедню. А женившись, стал бояться, что о его грехах дознается Ирина.

Он тушевался перед женой. Благоговел перед ее безукоризненной вежливостью, умением играть на фортепьяно, разговаривать по-английски. Она отличалась невозмутимым спокойствием и знала меру во всем. Любил ее Сомов тоже спокойно, хотя и не без доли злорадства. В ней угадывалась порода, уходящая корнями в те смутные времена, когда предки ее носили соболей на шапках, а его, Сомова, ходили в драных портках с поротой задницей.

Но верен Ирине был до конца, тут он свят. Вот только жили они скучновато и детей у них не было. По первым годам рождались мертвенькие, а потом и вовсе ничего. Лечились, ездили в Кисловодск и Карловы Вары, даже в Париж ее возил к знаменитому гинекологу, да все впустую.

Со временем страх прошел, другие пришли времена.

Он с интересом ждал, когда же Маргося даст о себе знать. Втихомолку подсчитывал, сколько девочке лет. Пошла в школу, паспорт получила. Дожили, наконец, до выпускного бала, ну теперь — пора. Сердился: чего они там? Впереди у девчонки институт и все такое, а они... Хотя бы посоветовались, что ли. Он бы помог, — нет он не скупой, это враки, ему добра не жалко. Для кого копить, для племяшей-алкашей? Но набиваться сам не хотел, положение не позволяло. Он не Чикин, в науку не полез. Он как вол, при жерновах. Должен их кто-то крутить, чтобы на нашем шарике всегда было солнце?

Работа выпивает его до самого донышка. Наверху разговор крутой, без сантиментов. Поручили дело — так отвечай за него сполна и не жди поблажек, если оступишься. Но она мила ему, эта работа. Она, как допинг, — он жить больше не может без этой ежедневной встряски нервов.

Ему не стыдно смотреть в глаза людям. Речь не о его орденах и званиях — все это пост-фактум, а факт тот, что он дело делает и себя не жалеет. Вот так-то, мои дорогие!

После смерти жены он выждал год, как положено, и решился. Он исподволь вынянчил идею перевезти к себе Маргосю с дочерью. Он был уверен, что у них там, на Волге, все нормально. Если бы было иначе, он бы, конечно, узнал — у дурных вестей быстрые ноги.

Ему теперь казалось, что Маргося не стучится к нему по причине своей деликатности. Знает, что он дьявольски загружен, не хочет докучать.

Какая она стала, Маргося? Постарела, может — больна? Но это не важно, это не меняет дела. Последнее слово за ней, как пожелает, так и будет. Он тоже не вьюноша в хромовых сапожках, давление скачет за двести и движок барахлит. Ему не женщина нужна, а чтоб рядом — душа живая. Пусть отдыхает на даче, ухаживает за штанговыми розами. Может, и правду говорят, будто у человека жизнь делится на две части? Если вначале было худо, повезет потом.

Он отчетливо представлял, как объявится перед Маргосей. Объяснит все искренне и прямо, без утайки. Как попросит ничего не брать с собой в Москву, за исключением, может, мелочи, каких-нибудь пустячков.

Ему делалось жарко, и он засыпал, не прибегая к двойной дозе димедрола.

С проводницей Сомов прощался сердечно, благодарил. Она стояла у вагона в пуховой шали поверх берета и отвечала скупо, ошарашенная той помпой, с какой встречали ее пассажира.

А встреча была по первому разряду, только что без оркестра. На перроне во главе с долговязым Ереминым вытянулись цепочкой его заместители. Замыкал строй суровый дядя в кожаном реглане и с выражением на лице, не оставлявшим сомнения: если прикажут, ринется и в огонь, и в воду.

Еремин шагнул вперед, заулыбался.

Генеральный директор, а одет черт-те как. Тирольская шляпа с перышком, пальто длинное, с полами, как у поповской рясы. Хорошо хоть однотонный галстук нацепил, ходячая ЭВМ. Так за невероятную память называли Еремина за глаза его коллеги.

— А мы и не поверили — Сомов и в поезде? Машину на аэродроме держим. Вдруг в последнюю минуту передумали, решились лететь.

Еремин говорит неестественно громко, чтоб слышали все. Улыбается, но на душе, видать, кошки скребут. Не знает, с чем пожаловало начальство. Сейчас будет закидывать удочки, выяснять.