Пришли они прямо из степи, шестеро казахов в форме офицеров и сержантов Красной Армии, с орденами и медалями на гимнастерках, и сказали, что ищут дезертиров.

— Ты не знаешь, аксакал, где тут скрываются дезертиры? — спросил бригадира коренастый смуглолицый капитан.

Байжан Атагузиев в душе был поражен. Давно на ферме жили одни старики да женщины с ребятишками. Жили, занятые нелегким чабанским трудом, в тревожном ожидании, как и все в то суровое время, солдатских треугольничков от родных и близких. «Какие дезертиры? На фронте наши мужчины!» — так хотел с возмущением ответить Байжан, но сдержался, сказал спокойно:

— Да нет... Кажется, не слышно про таких.

Капитан спросил, нельзя ли купить на ферме барана.

— Колхозного нельзя. А своего, пожалуй, продам.

— Сколько просишь?

— Три тысячи.

Байжан, словно бы нарочно, заломил несуразную цену. Но капитан, не торгуясь, достал из полевой сумки пачку денег.

— Получай пять тысяч. Для хорошего человека нам денег не жалко.

«Кому это нам?» — чуть было не спросил Байжан, но опять сдержался и с подчеркнутой жадностью стал рассовывать деньги по карманам, вызвав удивление на лицах жителей фермы, которые раньше вроде бы не замечали в нем корыстолюбия.

— Бери, аксакал, бери, — капитан снисходительно улыбался. — Еще больше дадим, если узнаешь что-нибудь о дезертирах. Понял?

— Как не понять...

Они ушли, уводя на волосяном аркане барана. А Байжан, окруженный односельчанами, долго смотрел им вслед. Шестьдесят лет прожил в степи Байжан, и эта прокаленная зноем, неласковая и скудная степь была его родной землей. В молодости он батрачил здесь у бая, в годы гражданской войны в партизанском отряде громил белоказаков и алашордынцев, сладкоголосых и скорых на расправу буржуазных националистов, которые хотели, чтобы в казахских аулах шло все по-старому, как при царе. Он многого не знал, этот седой колхозный бригадир из маленького, затерянного в песках чабанского поселка. Но он был умудрен годами, и жизнь наделила его зоркостью особого склада, зоркостью сердца. И когда странные пришельцы скрылись в барханах, он сказал одному из подростков:

— Скачи в аулсовет. Расскажи все, что видел. Скажи — чужие люди в степи!

Сообщение Байжана Атагузиева резко изменило ход поисков. Ближайшая оперативная группа на конях устремилась к ферме. Путь был не близкий, километров за семьдесят. Чекисты переправились вброд на левый берег Эмбы и вскоре случайно наткнулись на следы недавней стоянки. В лощине среди примятого типчака валялись окурки немецких сигарет, карандаш, сломанный примус.

— Наследили изрядно, — заметил пораженный беспечностью гитлеровских агентов сотрудник Гурьевского УНКГБ Шармай.

Шармай, возглавлявший опергруппу, знал, что в этой местности привал можно сделать только в урочище Саркаска, где в двадцати километрах друг от друга находились два колодца. Интуиция подсказывала, что вероятнее всего именно там можно застать непрошеных гостей. В надвигавшихся сумерках чекисты стали прочесывать степь. У первого же колодца они обнаружили свежеотрытые пулеметные ячейки, а когда, растянувшись редкой цепью, подъезжали осторожно ко второму, навстречу ударили плотные очереди из автоматов.

Наступившая темнота оборвала перестрелку. Опергруппа еще долго кружила по окрестности, тщетно пытаясь снова вызвать на себя огонь и нащупать след ускользнувшей банды. Только к рассвету добрался Шармай до фермы. Его ожидало неприятное известие. В эту ночь бандиты, которыми верховодил мнимый капитан, ограбили ферму, забрали лошадь, различные продукты. Угрожая оружием, они увели с собой Байжана Атагузиева.

Устроив на ферме засаду, Шармай с частью своих людей немедленно отправился в погоню. Четкие следы вели вверх по течению Эмбы. На пределе сил, погоняя усталых коней, чекисты стремились сблизиться с бандой. Внезапно разразился ливень. Солончаки мгновенно превратились в непролазные болота, следы были начисто смыты.

Шармай едва не впал в отчаяние. Он не знал, что на ферму, где так предусмотрительно была оставлена засада, явились двое в красноармейских гимнастерках. Увидев наведенные дула винтовок, бросили автоматы, подняли руки.

— Братцы! — закричал с надрывом один из них. — Не надо!.. Мы же с повинной...

Эти двое, Бастаубаев и Калиев, заявили, что входят в особый диверсионно-террористический отряд, состоящий из четырнадцати человек. Отряд доставлен в Прикаспийскую степь двумя рейсами специального самолета, вооружен автоматами, гранатами и пулеметами. Часть снаряжения закопана на базе в урочище Саркаска. На вопрос: кто командует отрядом? — последовал ответ:

— Обер-лейтенант немецкой армии Алихан Агаев!

Чекистам тогда, на ферме, было недосуг выспрашивать подробности. Надо продолжать преследование банды, перекрыть пути возможного выхода на Ташкентскую железнодорожную магистраль, отыскать базу в Саркаска, установить там засаду.

Пока они занимаются этими срочными делами, вернемся несколько назад и попытаемся осветить отдельные, весьма колоритные детали биографии агента гитлеровской секретной службы Алихана Агаева, по кличке Иранов. Заметим, что рассказ этот будет основан не только на протоколах допросов схваченных диверсантов, но и на записях дневника самого Агаева, который оказался в распоряжении советской контрразведки.

В ноябре 1941 года в боях на ближних подступах к Москве на сторону немцев перебежал командир кавалерийского взвода Агаев. (В действительности он носил иную фамилию, но для удобства изложения будем придерживаться имени, под которым этот предатель был известен в кругу нацистских шпионов и диверсантов.)

Перебежчика, минуя прифронтовые лагеря для военнопленных, направили в южногерманский город Пассау. Отсюда Агаев обращается с письмами к верховному командованию вермахта, клятвенно уверяя в преданности «великому фюреру германского народа» и предлагая свои услуги в качестве вербовщика наемников для фашистской армии. Вот строки из дневника: «Находясь в Пассау, 17 февраля впервые написал письмо в Берлин, где выдвинул вопрос об организации отряда казахских джигитов и взятии этого вопроса в свои руки».

Письма долго остаются без ответа. Но в мае 1942 года Агаева неожиданно везут в Берлин. Его принимает узкогрудый немецкий полковник с мелкими невыразительными чертами лица. Они еще не раз будут встречаться, но, аккуратно занося в дневник свои впечатления об этих встречах, Агаев ни разу не назовет фамилию полковника. Он будет фигурировать в его записях как «шеф», «маленький полковник», «представитель верховного командования».

Кто же был сей загадочный офицер? Не так уж сложно ответить на этот вопрос, если вспомнить, что именно весной 1942 года в генштабе вермахта произошли некоторые изменения и в кресле начальника отдела «Иностранные армии Востока» оказался Рейнгард Гелен, произведенный авансом в счет его будущих заслуг в чин полковника.

Как известно, первым наставником Гелена на новом поприще был шеф абвера адмирал Канарис. Гелен оказался из числа тех способных и чрезмерно честолюбивых учеников, которые стремятся заткнуть за пояс своих учителей. Лукавому сухопутному адмиралу, пожалуй, и в голову не могло прийти, что невзрачный полковник, сын почтенного бюргера из Бреслау, мечтавший в юности о скромной карьере профессора физики, далеко оставит его позади в размахе подрывной работы, в применении ее самых изощренных и коварных методов.

На первых порах Канарис довольно энергично помог вновь испеченному разведчику. Он предложил Гелену взять под непосредственное руководство большую часть восточного отдела абвера и одновременно рекомендовал молодому коллеге поручить разведывательным отделам соединений вермахта ведение агентурной разведки. На Гелена стал работать мощный штаб связи «Валли», располагавшийся в Восточной Пруссии, вблизи от ставки Гитлера. Под шифром «Валли» маскировалось центральное оперативное управление абвера на Восточном фронте.

Рейнгарду Гелену новая служба пришлась по душе. Обладая аналитическим складом ума, он быстро разобрался в хитросплетениях агентурных сетей и внес в работу отдела скрупулезную педантичность и элементы новизны, которых так не хватало его предшественнику, лишенному воображения полковнику Кинцелю. Под руководством Гелена отдел генштаба «Иностранные армии Востока» превратился в шпионско-диверсионный спрут, протянувший щупальца далеко за передовые линии фронта. Свои действия Гелен не забывал согласовывать с главным управлением имперской безопасности Гиммлера, где он пользовался исключительным доверием.