Нашел мужика с фофаном, тот стоял у лестницы и подпирал корчелыгой стенку, потому что бить тут было больше некого, медведь лежит под стеной и не выказывает горячего желания снова лезть наверх.

— Одолжишь? — кивнул на свою же конструкцию.

— Дак бери, кому она тут нужна, — мужик охотно протянул инструмент.

Перехватил фофан, прижал к себе и завертел головой в поисках второй необходимой вещи. Ведро с негашеной известью нашлось тут же, у основания стены, рядом с запасом горшков. Схватил, прижал ведро к боку и припустил обратно.

Со стороны центра деревни раздался грохот, и земля отозвалась мелкой дрожью, видимо, практики работают, да и запасы Основы у них пока еще должны быть. Мое дело гнилоход, пока он не доломал частокол окончательно и не перекинулся на избы, ведь такая тварь способна сожрать полдеревни, а нам потом все это восстанавливать.

Прибежал, и настроение сразу упало. За те несколько минут, что меня не было, гнилоход основательно поработал. Частокол на протяжении метров пятнадцати разобран подчистую, рельсы уничтожены на еще большем расстоянии, и ствол стоит вплотную к стене, опираясь на нее всем весом, но перелезть не может, слишком массивный для этого.

Зато щупальца уже тянутся дальше, ковыряют глиноизвестковую поверхность стены, и соседний дом за стеной начал крениться, один из черных жгутов дотянулся до его угловой балки и принялся ее переваривать. Мужики рубят щупальца топорами и кольют копьями, но трухле плевать, отростки втягиваются и выстреливают заново, и вся эта возня напоминает борьбу с гидрой.

— Разойдись! — рыкнул прямо на бегу, и в голосе, видимо, было достаточно чего-то такого, от чего народ раздался в стороны без лишних вопросов.

Перехватил ведро поудобнее, уклонился от мелькнувшего справа щупальца и подскочил вплотную к стволу. Нора прямо перед глазами, трухой затянуло только вход, а канал внутри открыт, и через него к паразиту ведет прямая дорога.

Один бросок, и содержимое ведра белым облаком влетело в дупло. Негашеная известь осела на влажных стенках норы и сразу зашипела от контакта с сыростью трухлявой древесины.

Щупальце обвило мне ногу и дернуло. Рубаха сгнила практически сразу, а вот штаны еще на месте, и сейчас они стремительно расползались на голени. Хорошо хоть за задницу не схватил, а то было бы вообще неловко. Кто-то рубанул по щупальцу сбоку, оно разжалось, и я воспользовался секундой, чтобы ухватиться за инструмент обеими руками.

Вогнал каплю Основы в набалдашник, раскрутил разрушающий импульс и со всей силы вбил железный конец корчелыги в дупло. Набалдашник вошел в нору плотно, до упора, и руна адгезии на его поверхности сработала мгновенно, намертво прихватив железное дерево к стенкам канала. Пробка встала так, что вытащить ее можно только вместе с половиной ствола. А внутри, за этой пробкой, уже бурлила негашеная известь, реагируя с влагой и разогреваясь до кипения.

Второе щупальце хлестнуло по спине и обвилось вокруг пояса. Потянуло вперед, но кто-то ухватил меня за руку и рванул, щупальце соскользнуло, и я отлетел на пару шагов, упав прямо на чьи-то дырявые сапоги.

Гнилоход тем временем забился, ствол затрясся, и щупальца, до этого целенаправленно жравшие частокол, заметались и принялись молотить все вокруг. Одно хлестнуло по парапету и разнесло его в щепки, другое смахнуло со стены корзину с камнями и зацепило стойку навеса, от чего тот сложился на месте.

Народ попятился, кто мог отбежал подальше, кто не мог прижался к стене. Тобас стоял рядом, копье наготове, и на лице его читался примерно один вопрос.

— Ну и? Чего ждем?

— Пару секунд.

Внутри ствола нарастал тихий гул, и треск, который раньше был почти неслышен, становился все отчетливее. Пар просачивался из трещин в коре белесыми струйками, и вокруг завоняло гнилью.

— Какие пару секунд? — Тобас отшатнулся от щупальца, которое пролетело в ладони от его лица. — Оно сейчас нас тут всех перебьет!

— Ладно, десять секунд.

Гул усилился, ствол дрожал уже непрерывно, и мелкая труха сыпалась с него дождем. Щупальца дергались все реже, но каждый рывок становился мощнее, одно из них отломило кусок парапета и швырнуло его через полдеревни.

— Рей!

— Минутку. Буквально минутку, не больше. — поправился я, ведь прошлые расчеты оказались недостаточно верны. Просто не учел, что давление будет уходить через трещины.

Где-то в глубине ствола раздался утробный скрежет, дерево вздрогнуло целиком, от корней до верхушки, и на мгновение все замерло. Щупальца застыли, пар перестал сочиться, и даже на соседних участках стены притихли.

Бах!

Ствол разлетелся на куски с хлопком, который ударил по ушам и отбросил ближайших защитников на шаг назад. Раскочегаренное негашеной известью паровое давление расперло трухлявую древесину изнутри с такой силой, что ствол лопнул по всей длине, выбросив облако щепок и горячего пара, и куски разлетелись веером, засыпав стену и пространство перед ней ровным слоем гнилья.

Собственно, паразита тоже разорвало на части. Ошметки червя вперемешку с трухой и белесой кашей из погашенной извести шлепнулись на стену и на головы защитников, которые не успели пригнуться. Щупальца, лишившись управления, обмякли и повисли безвольными тряпками, некоторые еще подергивались рефлекторно, но уже без всякого смысла.

Повисла тишина, если не считать продолжающегося на соседних участках сражения.

— Ну вот и все, — произнес я, вытирая со лба липкую дрянь, которая минуту назад была содержимым десятиметрового гнилохода. — Есть у кого рубаха запасная?

Тобас стоял рядом, с ног до головы покрытый трухой и белым налетом извести, и молча смотрел на дымящуюся кучу, которая осталась от ствола. Потом перевел взгляд на торчащий из этой кучи фофан, который пережил взрыв без единой царапины, все-таки железное дерево с рунной адгезией штука крепкая.

— Предупреждать надо, — буркнул он и принялся стряхивать с себя труху.

[Путь Разрушения III: 21% → 25%]

Стряхивай, не стряхивай, все равно отмываться придется всей стене. Но это потом, а пока на месте разрушенного частокола зияет пролом, рельсы разворочены, пара домов за стеной пострадала, но все это неприятно и поправимо. Гнилохода больше нет, паразит уничтожен, а трухлявые останки разгребем и пустим на компост, если от них хоть что-то годится в дело. Перегнившая древесина это удобрение, а у нас огороды не в лучшем состоянии после осады.

Мальчишки спали, и это уже хорошо. Младший свернулся калачиком на шкурах и тихонько посапывал, прижимаясь к старшему, который даже во сне не разжимал рук, обнимая брата. Привычная картина, разве что обычно они так спят, когда на улице гроза, а не осада.

Дагна подвинула котелок ближе к краю очага, помешала деревянной ложкой и покосилась через плечо. Больд сидел на прежнем месте, там, где она его усадила еще полтора часа назад, и даже поза не изменилась, привалился спиной к бревнам, подтянул колени к груди и замер. Вот только замер он не от спокойствия, а от усилия, потому что по тяжелым кулакам то и дело пробегали короткие оранжевые разряды, и каждый такой всполох отдавался мелкой дрожью в половицах.

Дагна быстро отвернулась, чтобы он не поймал ее взгляд, и принялась переставлять плошки на полке. Картошка в очаге давно испеклась, новая порция доходит на углях, мясо в горшочке томится с утра и вот-вот будет готово. Еда на месте, и пока она на месте, Больд сидит.

Гундар был на удивление убедителен, когда отдавал ей этот приказ. Командир стражи вообще не из тех, кто повторяет дважды, но тут остановился перед ней, заглянул в глаза и проговорил каждое слово так, будто вколачивал гвозди в доску.

Любой ценой, так он сказал…

И ведь Гундар не шутил, это она видела по его лицу. Командир вообще шутить не умеет, но тут чуть ли не упрашивал. Странное зрелище, если подумать, самый жесткий мужик в деревне просит маленькую кузнечиху не выпускать на волю здоровяка, который выше любой двери в деревне и шире иного дверного проема.