И с нынешним мудаком придется сделать это снова.

Кто в здравом уме будет рекомендовать пациентке на тяжелых препаратах стандартные противозачаточные, у которых список побочек толщиной с Библию?

Это банальная халатность.

Я не должна выполнять его работу. Если бы ничего в этом не смыслила и слепо доверяла врачам – мне пришел бы конец.

Чувствуя, как по венам растекается жгучая ярость, я делаю глубокий вдох и натягиваю на лицо улыбку, хотя больше всего на свете хочется его задушить. Киран бы гордился тем, как виртуозно я матерю его в своей голове. Хотя что-то подсказывает: будь Киран здесь, он бы не ограничился мысленными ругательствами.

— Было бы замечательно. А вы уверены, что препарат безопасен для меня, если не считать того стандартного, бесконечного списка побочных эффектов?

— Побочные эффекты есть у любых лекарств, но да, мисс Карсон, он абсолютно подходит, — отвечает доктор таким тоном, будто я утомила его до полусмерти. Насвистывая себе под нос, он снова утыкается в монитор. — Так чем вы болеете? Иисусе, ну и список.

Я сжимаю зубы с такой силой, что боюсь, они сейчас искрошатся.

— Волчанкой.

— А-а-а. Никогда раньше не вел пациентов с волчанкой. Как по мне, диагноз слишком размытый, чтобы ставить его наверняка. Болезнь то появляется, то исчезает – скорее всего, у вас просто слабый иммунитет, вот и цепляете всякие инфекции.

Он что, только что...

Я резко выхватываю протянутый рецепт и прячу руки, чтобы не нанести ему тяжкие телесные повреждения.

— Спасибо за ценное мнение, но диагноз мне поставили еще в семнадцать лет...

— Большая часть медицинского сообщества вообще не верит в существование этой болезни.

— Да, я в курсе.

И он, очевидно, из их числа.

Доктор снова смотрит на меня поверх очков.

— Желаю всего наилучшего, мисс Карсон. Искренне надеюсь, что вы все-таки найдете способ укрепить слабый иммунитет и перестанете цеплять вирусы.



Пальцы вцепились в руль до побеления костяшек.

Я кричу.

Кричу так истошно и отчаянно, что срываю голос. Кричу до тех пор, пока гнев не уступает место тому, что он отчаянно пытался скрыть – невыносимой боли.

Рыдания сотрясают тело с такой силой, что приходится съехать на обочину и заглушить мотор.

Меня каждый раз поражает, когда такое происходит.

Настоящий, дипломированный врач только что обесценил и перечеркнул диагноз, с которым я живу почти десять лет. Болезнь, которая – вопреки его невежественным убеждениям – абсолютно реальна. Настолько реальна, что пришлось целый год участвовать в клинических испытаниях нового препарата, который, слава богу, наконец-то остановил обострения.

Но нет, узколобый терапевт, который наверняка получил диплом лет сорок назад, просто не желает узнавать ничего нового. Нет ничего хуже врача, который с возрастом теряет способность учиться.

И все же дурацкие слезы не перестают течь. Обычно в такие моменты я звоню Белле, но Элли и Карлтон снова приехали в город на пару дней, и Белле и без того тяжело – она острее обычного переживает потерю матери.

Поэтому набираю номер единственного человека, на которого могу положиться всегда и везде.

— Привет, милая, ну как все прошло? — ласково отвечает мама после первого же гудка.

Она всегда берет трубку мгновенно. С тех пор как заболела, мама сделала это своей миссией – никогда больше не пропускать звонки. Однажды школьная медсестра не смогла до нее дозвониться. Я пролежала в медкабинете больше трех часов, и в итоге пришлось госпитализировать с сильным обезвоживанием.

Мама так и не смогла простить себе ту оплошность.

Судорожно выдохнув, я откидываю голову на подголовник.

— Могло быть и лучше.

Кому-то может показаться странным, что я рассказываю маме о походах за противозачаточными, но она так долго выхаживала меня и боролась за здоровье, что между нами просто не осталось никаких секретов.

— О нет, что случилось?

Я смеюсь, но в этом звуке нет ни капли веселья.

— Проще сказать, чегонеслучилось . Мне не попался добрый или отзывчивый врач. Не встретила того, кто спросил бы, какие лекарства я принимаю. И не увидела врача, который считает волчанку реальной болезнью.

Мама резко втягивает воздух, и я прикрываю глаза.

— Ты шутишь, — шипит она в трубку.

— Если бы.

— Он что, не видел в карте, что ты год лечилась в Берлине от этого заболевания?

— Едва пробежался по ней глазами. Пришлось заставить перепроверить, совместимы ли противозачаточные, которые он выписывает, с моим препаратом. А когда я уходила, пожелал найти способ укрепить слабый иммунитет, чтобы перестала «цеплять вирусы».

— Я задушу этого ублюдка.

— И я помогу.

— Поверить не могу, что до сих пор есть врачи, которые не верят... даже при наличии всех доказательств, — в ее голосе сквозит смертельная усталость и отчаяние.

— Люди идиоты.

— Они просто непробиваемо тупые.

Я бросаю взгляд на часы на приборной панели.

— Спасибо, что дала выговориться, мам. Но мне пора возвращаться на дорогу.

— Хорошо, милая. Пожалуйста, звони, если понадоблюсь, ладно? Я всегда на связи.

На этот раз улыбка искренняя.

— Спасибо, мам.

Я сбрасываю вызов, включаю поворотник и выезжаю на трассу. Беру себя в руки и направляюсь не к дому Кирана, а к своей лучшей подруге.



Возможно, ехать к ней сразу после визита ко врачу было не лучшей идеей. Желудок скручивает от злости; слова недоумка продолжают кипеть в крови, хотя этот момент должен быть особенным. По крайней мере, я хочу, чтобы он таким стал.

Не желаю тащить за собой шлейф ярости, поэтому, стоя на крыльце, стряхиваю весь негатив и широко улыбаюсь, когда лучшая подруга открывает дверь. Бэмби вылетает следом.

— Привет! Лучший сюрприз на свете! Что ты здесь делаешь? — радостно восклицает Белла.

Она распахивает дверь шире, приглашая меня внутрь. Пока я прохожу в прихожую, хвост Бэмби с бешеной скоростью колотит по дверному косяку, стенам и тумбочке, но собаку это нисколько не заботит.

— Ну, раз уж это сюрприз, то у меня кое-что есть.

Белла со смехом оттесняет Бэмби в гостиную, где хвост-хлыст не сможет ничего снести. А когда она оборачивается, я вдруг понимаю, что жутко нервничаю.

Оглядевшись, я спрашиваю:

— Дома есть кто-нибудь? Родители Грейсона ведь снова приехали на пару дней?

Она улыбается.

— Грейсон увез их на прогулку, чтобы дать мне немного времени порисовать.

— Как мило.

Ее щеки слегка розовеют.

— Он очень заботливый.

Прежде чем Белла успевает спросить про сюрприз, я вытаскиваю из-за спины плюшевого мишку и протягиваю ей.

Того самого мишку, которого в детстве подарила мама. Коричневая шерстка местами свалялась от многолетней любви, а зелено-черная полосатая кофточка отчаянно нуждается в стирке, несмотря на категоричные отказы Беллы отдавать ее в машинку.

Белла хмурится, переводя недоуменный взгляд с меня на игрушку.

— Эм, Лай, а откуда у тебя Мистер Веснушка?

— Я его украла, — признаюсь я, прикусывая губу.

— Как, черт возьми, я этого не заметила?

— Может, потому что Грейсон такойзаботливый ? — дразню я.

Она фыркает и забирает мишку, внимательно осматривая, все ли с ним в порядке.

— Спасибо, что вернула, но прости, я не понимаю. Зачем ты его забирала?

Не давая себе шанса струсить, я делаю шаг вперед, нажимаю на крошечную кнопку, которую вшила внутрь, и позволяю игрушке все объяснить за меня.

Мягкий женский голос заполняет гостиную.

В ту же секунду глаза Беллы распахиваются, а наворачивающиеся слезы мгновенно переливаются через край.

Привет, любовь моя! Звоню сказать, что очень скучаю по твоему чудесному личику. Перезвони, как будет минутка, очень по тебе скучаю. До скорого!

Слезы превращаются в непрерывный поток; Белла закрывает глаза, лицо искажается от боли. Она оседает на диван, судорожно прижимая медведя к груди, и ломается: тело сотрясают глубокие, надрывные рыдания.