Арман сделал первый выпад. Его движения были быстры и точны, отточенные годами тренировок и участия в настоящих сражениях. Кассиан парировал удар, его сабля сверкнула в ответ.

Поединок продолжался. Сталь звенела о сталь, искры летели в темноте. Арман был сильнее и опытнее, но Кассиан сражался с отчаянной храбростью, защищая свою любовь.

Они кружились в смертельном танце, их дыхание вырывалось короткими клубами пара в холодном воздухе. Каждый удар был рассчитан на убийство, каждый выпад – попытка сломить противника.

Арман, используя свой опыт, постепенно перехватывал инициативу. Он давил на Кассиана, заставляя его отступать. Наконец, он нанес решающий удар.

Сабля Армана пронзила защиту Кассиана и вошла в его грудь. Кассиан вскрикнул от боли и упал на землю.

Арман стоял над ним, тяжело дыша. Его сабля была залита кровью. Он смотрел на поверженного врага с холодным безразличием.

Элиана, которая наблюдала за поединком, закричала от ужаса. Она бросилась к Кассиану, упав рядом с ним на колени.

– Кассиан! – плакала она, прижимая его голову к себе. – Нет! Не умирай!

Кассиан слабо улыбнулся ей.

– Элиана… – прошептал он, его голос был едва слышен. – Я… люблю… тебя…

Его глаза медленно закрылись. Он умер на её руках.

Девушка рыдала над его телом, ее слезы смешивались с его кровью. Ее крики разрывали тишину ночи.

Арман стоял в стороне, наблюдая за ее горем. Он не чувствовал ни сожаления, ни раскаяния. Он лишь выполнил свой долг, защитив честь своей семьи. Но даже в своей победе он не чувствовал удовлетворения. Лишь пустоту и холод. Он знал, что этот день навсегда останется черной страницей в его жизни, днем, когда он убил не только врага, но и надежду своей дочери на счастье. И эта боль, он знал, будет преследовать его до конца его дней.

Поезд выл в ночи, разрывая степную тишину. Карина прижалась лбом к прохладному стеклу, наблюдая, как в черной воде мелькают отражения тусклых огней купе. Пахло старым деревом, металлом, пылью и густым, терпким мужским потом — запах вахты, въевшийся в кожаную куртку Сергея, в грубые свитера его товарищей.

Их было трое. Они вошли, громко перебрасываясь словами, закидывая тяжелые рюкзаки на третью полку. Михаил, рыжебородый и громкий; Денис, молчаливый, с внимательными глазами; и Сергей — старший, с тихим, низким голосом и руками, испещренными шрамами и ссадинами. Они отвоевали свое пространство, заполнив его звуком и массой.

Карина, в своем углу у окна, была полной их противоположностью: тихая, утонченная, в серой футболке и простых джинсах, с томиком Бродского на коленях. Книга была щитом. Но щит ей быстро наскучил.

Первой сдалась куртка. Она сняла ее неспешно, потянувшись, выгнув спину в легкой дуге. Хлопок плотного хлопка о сиденье прозвучал неожиданно громко. Под курткой тело обрисовывалось четче. Она почувствовала, как на секунду прервался разговор, как три пары глаз скользнули по ней и так же быстро, с натужной небрежностью, отвели в сторону. Напряжение, слабое, как ток, загудело в воздухе.

Провокацией стал смех Михаила — грубая шутка про бригадира и трактор. Его товарищи хмыкнули. Старый, как мир, ритуал. Карина медленно подняла глаза от книги. Не испуганные, не осуждающие — заинтересованные.

«А трактор-то, — спросила она чистым, звонким голосом, перебивая затихающий смех, — «Беларус» или что-то импортное? А то сцепление у них, говорят, разное… по-разному ломается».

Наступила тишина. Михаил замер с папиросой на полпути ко рту. Денис удивленно хмыкнул. Сергей, до этого смотревший в окно, медленно повернул к ней голову. В его взгляде было не привычное похотливое любопытство, а чистое недоумение. Затем губы его дрогнули.

«Импортный, — хрипло сказал Сергей. — Капризная сволочь. Ты разбираешься?»

«Теоретически», — улыбнулась Карина, откладывая книгу. Щит был сброшен. Она задавала вопросы. О керне, о глубине забоя, о вечной мерзлоте, что плывет под ногами. Они отвечали сначала сбивчиво, потом все охотнее. Ее внимание было как бальзам — острое, неподдельное. Она слушала, кивала, и под этим взглядом их грубые байки становились почти эпосом, а сами они — не просто уставшие мужики, а что-то вроде титанов, борющихся со стихией.

Позже, под предлогом усталости, она сняла кроссовки и носки, заправила ноги под себя. Бледная кожа щиколоток мерцала в полумраке. Она видела, как взгляд Дениса на долю секунды зацепился за эту линию.

Потом, потягиваясь, она нечаянно, но слишком плавно, чтобы быть правдой, задела носком босой ступни рюкзак Сергея, стоявший на полу. Металлическая пряжка звякнула о пол.

«Ой, простите», — сказала она, не меняя позы. Ее взгляд встретился с его взглядом. Она не отвела глаз первой. В его темных, глубоко посаженных глазах что-то дрогнуло — не раздражение, а понимание. Он кивнул, почти незаметно. Правила игры были установлены без единого слова.

Ночь сгущалась. Михаил, поддавшись дорожной усталости и паре стопок «для сугреву», захрапел на верхней полке, уткнувшись лицом в куртку. Денис, помолчав, мрачно пробурчал: «Перекур», — и вышел в звенящий холод тамбура. Дверь купе захлопнулась.

Они остались одни. Карина и Сергей. Гул колес превратился в монотонный, гипнотический ритм, отмеряющий секунды этой внезапной, хрупкой изоляции. Воздух, казалось, стал гуще, насыщеннее. Пахло им — его кожей, табаком, чем-то древесным и горьким.

Он не смотрел на нее. Он смотрел в черное окно, где мелькали его собственное отражение и смутный силуэт девушки позади. Но все его тело, огромное и неподвижное на противоположном сиденье, было напряжено, как струна.

«Надоело читать?» — его голос прозвучал тихо, но перекрыл грохот состава.

«Читаю другую книгу», — так же тихо ответила Карина. Она закрыла томик Бродского.

«И как, интересная?»

«Пока не знаю. Только начинаю главу».

Он медленно повернул голову. Его лицо в полутьме казалось высеченным из камня — жесткие скулы, тень от бровей, твердая линия рта. Но в глазах горел не спокойный, а вопрошающий огонь.

«И что в этой главе?»

Карина не ответила. Вместо этого она встала. Движение было плавным, кошачьим. Ей нужно было поправить сумку на верхней полке, над его головой.

Она встала перед ним, между его расставленными коленями, в тесном пространстве купе. Ее тонкая тень упала на него. Она потянулась вверх, и край ее футболки отъехал, обнажив узкую полоску кожи на пояснице, мерцающую в темноте, как лунная дорожка. Мускулы на ее спине играли под тонкой тканью. Она делала вид, что не может дотянуться, хотя могла. Она задержалась так на секунду, две, три, чувствуя на спине тяжесть его взгляда, который был почти осязаем, как прикосновение наждачной бумаги.

«Помочь?» — его голос прозвучал прямо у нее за спиной, низко и глухо. Он не пошевелился.

«Справлюсь», — выдохнула она, но не справлялась, создавая эту паузу, это вибрирующее ожидание.

Наконец, она сдернула сумку, сделала вид, что теряет равновесие, и легонько, почти невесомо, уперлась ладонью в его мощное плечо, чтобы «удержаться».

Кожа под грубой тканью его рубахи была твердой и горячей. Она почувствовала, как под ее ладонью напрягся каждый мускул, как замерло дыхание. Это была не податливость, а собранная, сконцентрированная сила, готовая в любой миг вырваться наружу, но пока что закованная в железную волю.

Она не отдернула руку. Опустила сумку на сиденье и медленно, будто против невидимого сопротивления, развернулась к нему. Теперь они были лицом к лицу. Она стояла, он сидел, и его глаза оказались на уровне ее живота. Он не поднимал их выше. Его взгляд был прикован к точке, где бился пульс у нее на шее, видимый сквозь тонкую кожу.