Я оказался прав.

Они не то чтобы выстраивались в очередь, чтобы рисовать для меня, но как только слух о моём эксперименте разошёлся и стало известно, что я плачу сорок долларов за рисунок, что ж.

Джулия бы порадовалась, увидев, на что пошли её деньги.

И, конечно, был дополнительный стимул в виде соревнования.

Моя подача состояла в том, что за выходные я заплатил действующему условно-досрочно освобождённому, чтобы он бродил по краям зала, никогда не вступая в прямой зрительный контакт или разговор. Но был там. Вероятно, лишь однажды, так что подумайте, вспомните.

Тот художник, который изобразит его лучше всех, сделает его наиболее узнаваемым — позже сегодня, во время закрытия церемонии, будет проведена «опознавательная линейка» — выиграет джекпот в триста долларов.

Им было всё равно, пытаюсь ли я доказать ценность их ремесла или дискредитировать её. Они просто пожимали плечами, чаще смотрели вверх и вправо, чем нет, и начинали рисовать.

К двум часам у меня было шестнадцать набросков.

Тогда я выставил табличку «Вернусь через пять минут», собрал рисунки и удалился.

Я уже выписался из отеля тем утром, так что мог сразу направиться к машине.

План был вернуться в наш номер к Джулии, отвлечь её как можно лучше от мыслей о её банковском счёте, а затем провести вечер, наслаждаясь этими последними каплями жизни из чужих рук. Потому что всё было готово измениться.

Чтобы не загрязнить фазу сбора данных, я также не сделал следующего шага в исследовании.

Однако, как оказалось, теперь я не мог ждать.

Этот следующий шаг, с которого менее способный учёный начал бы, заключался в том, чтобы найти как можно больше смертей в том отеле, а затем найти соответствующие лица.

Я не сделал этого заранее, поскольку тогда мог бы стать «суфлёром» для художников-портретистов, невербально намекая им, что нет, его волосы не такие длинные, его челюсть более квадратная, её глаза более беззащитные.

Просто на случай, что я повлияю на рисунки, я даже не смотрел на них до этого момента, но настаивал, чтобы художники работали с планшетом, повёрнутым от меня, а затем сворачивали свою работу перед тем, как продать мне.

У публичной библиотеки я постучал по рисункам, лежавшим на пассажирском сиденье, но снова удержался. Сказал себе, что будет более научно собрать все мёртвые лица, которые я смогу найти внутри, вместо тех пяти-десяти, которые, как мне казалось, совпадали с уже увиденным.

Когда тебя один раз вздёрнули и сожгли в виде чучела, твои параметры контроля в следующий раз могут стать одержимыми, да.

Однако всё, что помогает эксперименту, всегда стоит на первом месте.

Библиотеке в итоге пришлось выгонять меня при закрытии.

Монета за монетой, я печатал лицо за лицом. На первые несколько я смотрел рассеянно, но через два десятка — отель работал шестьдесят четыре года — я превратился в автомат, просто клик/печать, клик/печать.

С охапкой трупов в руках я наконец выбрался к своей машине, и в итоге сломался, как и знал, что сломаюсь, и пролистал рисунки, невольно сортируя их.

Трое художников изобразили того же мужчину, которого я видел за плечом бесчисленных ведущих новостей: солнцезащитные очки, пятичасовая щетина, твёрдый рот, мрачные глаза. Возможно, это было одно и то же лицо «интересующего полицию лица», которое они рисовали каждый раз, их способ обыгрывать систему. Или, может быть, преступники действительно соответствовали определённой внешности, каким бы невероятным это ни казалось. Не мне об этом судить.

Я был здесь по другим причинам. Более глубоким причинам.

Двенадцать из оставшихся тринадцати нарисовали лысеющего мужчину с почти комично широким ртом, его глаза были смутными и направлены куда-то в сторону, словно художники не вполне его «уловили», так что могли лишь приблизительно изобразить.

Я кивнул, улыбнулся.

Их учили обращать внимание на отличительные черты, что в свою очередь делало их чувствительными к лицам с чертами, которые отличали эти лица. К запоминающимся лицам.

Это не было добрым знаком для людей с широко расставленными глазами или неудачными шрамами, но это наводило на мысль, что более успешные преступники могли с равным успехом подойти для ФБР: размытые, легко забываемые лица. Никто особенный, просто часть фона.

Этот же лысеющий мужчина — если бы я увидел его, если бы я вышел из своего номера и столкнулся с ним, я бы тоже запомнил его.

Под тусклым светом фонаря, в десять минут до одиннадцати в воскресный вечер, я сделал открытие века: этот лысеющий мужчина умер там четырнадцать лет назад. Во сне.

Я откинул голову назад и засмеялся, а потом огляделся вокруг — с кем бы поделиться этим.

Но рядом был только я.

Я разгадал это. То, что не разгадал никто другой. Конечно, два поколения назад хозяйка пансиона Шей Мэтисон делала намёки в этом направлении, удары наугад в темноте, так сказать. Но это было реально, это можно было проверить. Более того, это можно было воспроизвести.

Это всегда последняя проверка.

Мир теперь придётся принять меня обратно.

Я знал, где находятся его мёртвые.

ПРОХОДЯ ЧЕРЕЗ ВЕСТИБЮЛЬ того, что я теперь называл своим временным домом — нашим временным домом, — из дешёвого радио ночного клерка играла песня Джерри Ли Льюиса. Самого ночного клерка нигде не было видно.

Я остановился и слушал её, почувствовал, как мой взгляд расфокусировался, как... не знаю. Но что-то. И тогда меня осенило: статья, которую я пытался написать в аспирантуре. Не статья, как заверил меня мой научный руководитель, но хороша как упражнение, во всяком случае. И чтобы застраховать себя на случай, если позже в карьере мне предъявят претензии по поводу опытов на животных.

Эта статья, которую я так и не закончил, поскольку само исследование не стоило того, чтобы доводить его до конца, касалась поиска собак и кошек, вышедших на покой из лабораторных испытаний. Только хирургические случаи, никакой фармакологии. Так же, как полицейских собак отдают на воспитание, чтобы они провели свои последние годы.

Я знал, конечно, что большинство лабораторных животных уничтожают, как только они выполнили свою задачу. Но не всегда.

Моя идея была в том, чтобы отыскать некоторых из них, в их старости. И, если их обучали реагировать на определённый тон звонка, скажем, снова прозвонить этим звонком и наблюдать за реакцией. Заявленным предметом интереса было, более или менее, мышечная память. На самом же деле я хотел понаблюдать за их глазами. Не для того, чтобы увидеть, вызывает ли этот звонок конкретный эксперимент, а чтобы увидеть, появится ли у них настороженный взгляд, как будто лаборатория собирается заново вокруг них.

Именно так я себя чувствовал, стоя у пустой стойки регистрации: как старый пёс, слышащий старый звонок — Джерри Ли Льюис. Современник Элвиса Пресли. Пианист, которого многие считали тем, кто должен был стать Элвисом Пресли, если бы не его широко обсуждаемый брак.

Слушая его, это было просто вынужденное дежавю, значит. Как будто я стоял на краю своего мира, заглядывая в следующий.

Я был утомлён. Это были полные выходные. Моё тело рушилось от всего адреналина открытия.

Джулия.

Думаю, я действительно произнёс её имя вслух и посмотрел сквозь четыре потолка, четыре этажа. Как будто она могла спасти меня от меня самого, здесь.

Поскольку с тех пор, как я прочитал дневник Шей Мэтисон, я перестал ходить по лестнице, я подождал лифт, вошёл в него, и, как всегда надёжный, он поднял меня к моему коридору.

Тот был пуст. Даже оба раза, когда я оглядывался назад.

Я попытался посмеяться над собой, над тем, каким глупым я был.

Это была вина, я знал. Ответственный исследователь, тот, кто не в кино, во всяком случае, знает, что первое, что делаешь, когда подтверждаешь гипотезу — документируешь её и запираешь куда-нибудь. Ничего официального, просто достаточно, чтобы если ты покинешь свою лабораторию или кабинет, шагнёшь перед автобусом — или в падающий лифт, — то исследование сможет пережить тебя.